Император песчаных карьеров - Антон Панарин

волнение. — Он всего лишь мальчишка, не представляющий никакой угрозы нашим планам. Его род вырезан, от корней до последних молодых ветвей. Союзники его отца либо мертвы, либо сломлены и не посмеют поднять голову. Армии разбиты. Крепости пали. Земли конфискованы. Сам князь Ветров давно истлел в безымянной могиле, а его жена… — старец сделал паузу, словно смакуя воспоминание, — его жена украсила площадь столицы своей головой на пике, как и подобает изменнице.

Несколько старцев согласно закивали, явно возвращаясь мыслями к тем событиям. Кто-то даже тихо хихикнул, вспоминая подробности казни княгини Ветровой, которая пыталась до последнего защищать невинных людей своих земель от имперского произвола.

— Скоро мы расправимся и с мальчишкой, — продолжал он. — Орден Экзекуторов уже получил приказ. Лучшие охотники выдвинулись в Воронеж. Они найдут его, где бы он ни прятался. Найдут и уничтожат, как уничтожили всех остальных носителей проклятой крови Ветровых. И тогда власти Его Величества императора ничто не помешает.

Последние слова он произнёс с таким удовлетворением, что казалось, будто он уже видел перед собой труп молодого Ветрова. Старцы дружно начали смеяться, и этот смех был одним из самых мерзких звуков, которые когда-либо оскверняли воздух этого зала. Кто-то хохотал высоко и истерично, кто-то гоготал низко и утробно, кто-то хихикал тихо, по-змеиному. Это был смех людей, которые веками управляли судьбами миллионов, решая, кому жить, а кому умереть, и делали они это не из необходимости, а по чистой прихоти.

Старец, сидевший на двенадцать часов, не смеялся. Он молча смотрел в центр стола, где под толстой стеклянной крышкой, вмонтированной прямо в обсидиановую столешницу, покоились кости. Человеческие кости, выбеленные временем. Череп лежал в центре композиции, пустые глазницы смотрели вверх, словно даже после смерти их владелец пытался взглянуть в лица тех, кто собрался за этим столом. Тех, кто однажды предал и убил его.

Смех в зале стих, и все двенадцать старцев уставились на останки человека, который когда-то был легендой. Человека, чьё имя внушало ужас врагам империи и вселяло надежду в сердца её защитников. Человека, который совершил непростительную ошибку.

* * *

Хоть Даур и был изгнан из племени, но определённо пользовался уважением у всех, кроме старейшины. Кашкай полез в корзину с едой и вытаскивал оттуда куски чего-то вяленого, что могло быть мясом, а могло быть и чем-то совершенно другим; учитывая местную кулинарную традицию использовать в пищу всё, что хоть как-то можно было переварить и не отравиться.

Я взял из рук шамана коричневую, практически чёрную полоску чего-то, откусил кусок и тут же пожалел об этом. Вкус был таким, будто я жевал старый ботинок, вымоченный в рассоле и высушенный на солнце с добавлением каких-то специй, которые больше походили на смесь песка и сушёных насекомых.

— Духи говорят, что это верблюжий курдюк, — радостно сообщил Кашкай, уплетая эту гадость за обе щеки. — Очень питательно! Много жира и энергии!

Я промолчал, пытаясь разжевать резиновую массу. Жуя, я размышлял о том, что в прошлой жизни иногда жаловался на качество еды в столовой нашей компании, где повара умудрялись испортить даже простейшие блюда. Но по сравнению с этим верблюжьим курдюком, та столовская еда была изыском мишленовского ресторана. Впрочем, голод был таким, что я осилил три куска, и собирался запить их водой из кувшина.

Вот тут-то меня ждал второй неприятный сюрприз. Вода в кувшине была протухшей. Настолько протухшей, что я почувствовал запах ещё до того, как поднёс кувшин ко рту. Аромат был смесью тухлых яиц, болотной тины и чего-то кислого, от чего немедленно захотелось вернуть ещё не переварившийся курдюк кочевникам.

Скорчив скорбную мину, я сделал маленький глоток, и вкус подтвердил худшие опасения. Вода простояла в этом кувшине, наверное, неделю, а то и больше, на жаре, и в ней уже завелись какие-то микроорганизмы, готовые устроить в моём кишечнике революцию с последующим геноцидом.

— Духи говорят, что местная вода всегда такая, — философски заметил Кашкай, отпивая из своей чашки и даже не морщась. — Привыкнешь.

— Не хочу привыкать к дизентерии, — пробормотал я, ставя чашку на стол и глядя на мутную жидкость с отвращением.

Но отказываться от пойла я не собирался. Вместо этого я сосредоточился, глядя в кувшин, и ощутил каждую молекулу протухшей воды. Мои глаза сами собой изменили цвет, становясь холодными и голубыми, как лёд в северных горах, а после я представил, как вода закипает, превращается в пар и поднимается вверх, оставляя всю грязь и заразу на дне кувшина.

Вода в кувшине пошла рябью, на её поверхности показались пузырьки, и через секунду из горлышка повалил густой пар, заполняя шатёр влажным облаком. Я взял пустую чашку, которая стояла на столе, и направил в неё поток пара, мысленно приказывая ему превратиться обратно в жидкость, но уже чистую, без примесей и микробов.

Пар послушно свернулся в тонкую струйку, которая потекла в чашку, наполняя её прозрачной, чистой водой. Когда чашка наполнилась до краёв, Кашкай разинул рот от удивления, выплеснул из своей чашки грязную воду и протянул чашку мне. Я, улыбнувшись, перенаправил облако пара к нему и наполнил его чашу, чувствуя, как из меня утекают последние силы. Магия Воды давалась легче, чем призыв демона, но всё равно требовала энергии, которой у меня оставалось с гулькин нос. Нужно отдохнуть.

Кашкай смотрел на меня во все глаза, потом расплылся в довольной улыбке, которая делала его похожим на кота, наевшегося сметаны.

— Духи говорят, что они не ошиблись, — торжественно произнёс он, делая большой глоток чистой воды. — Говорят, что не зря свели нас вместе. Ты бесценный дар пустыни, Александр! Дар, который преподнесли мне великие духи!

Я устало кивнул, отпивая из чашки и наслаждаясь вкусом действительно чистой воды, которая не пахла тухлыми яйцами и не угрожала устроить кишечную катастрофу.

Когда мы закончили есть и пить, я рухнул на подушки и накрылся грубым одеялом, которое пахло верблюдом и дымом. Не самые приятные запахи на свете, зато тепло. Кашкай устроился рядом, свернувшись калачиком, и через пару минут уже храпел так громко, что я удивился, как этот звук не будит весь лагерь.

Я лежал, глядя в потолок шатра, на котором плясали тени от костров снаружи, и думал о том, что день выдался невероятно насыщенным даже по меркам этого безумного мира. Нашёл свою квартиру из прошлой жизни, избил стражу, сбежал через канализацию, убил трёх химер, отрубил руку химерологу, спас кочевника, сбежал от монстра, купил новую одежду и наелся отвратного курдюка.

Закрывая глаза и уже проваливаясь в сон, я надеялся, что