Император песчаных карьеров - Антон Панарин

Внутри шатра было просторно и удивительно комфортно. Пол устлан коврами, по периметру разложены подушки, в центре горела жаровня, над которой висел медный чайник. У дальней стены сидел старик, опираясь на посох.

Следующие полчаса прошли в суете продажи органов химер. Даур вытащил из рюкзака склизкие железы, светящиеся глаза и выломанные когти, разложил всё это на куске ткани перед старцем. Торговались долго, активно жестикулируя и периодически повышая голоса, но в итоге сошлись на цене.

Я увидел, как из кожаного мешка торговца в руки Даура перекочевала увесистая горсть монет. Медных, серебряных и даже пара золотых, которые блеснули в свете факелов. Пока они торговались, Кашкай, улыбаясь, попытался украсть керосиновую лампу. По крайней мере, эта лампа очень была похожа на керосинку.

— Положи на место. — Прошипел я, подходя к нему.

— Но духи велели… — начал было шаман.

— Плевать я хотел, что эти духи велели. Живо положил на место, — рыкнул я, заставив Кашкая вздохнуть и вернуть украденное.

Даур пересчитал монеты, кивнул и разделил их на три кучки. Одну протянул мне, вторую Кашкаю, третью сунул себе в карман. Я, как истинный лидер нашего дурдома, взял свою долю и долю Кашкая, несмотря на то что духи были против. А то накупит сейчас воздушных шариков или ещё какого мусора. А нам, между прочим, одежда нужна!

Осмотрев полученное, я присвистнул. Два золотых, три серебряных и пять медяков. На каждой из монет был изображен мужчина, за спиной которого красовалось солнце с двенадцатью лучами. А потом… Потом я потерял всю наличность…

Старик оказался ушлым торгашом и забрал всё до последней монеты, а мы взамен получили штаны и рубахи песчаной расцветки, пару шапок а-ля тюрбан и весьма добротные сапоги. Моя обувь от суровой пустынной среды пришла в негодность, да и воняла знатно. Однако мне удалось заставить старика расщедриться и выдать нам в качестве подарка по кожаному бурдюку с водой. Старик сделал вид, что он недоволен сделкой, но я-то знал, что этот шарлатан облапошил нас и в глубине души празднует победу.

Попрощавшись с торговцем, Даур проводил нас к одному из шатров на окраине лагеря, откинул полог и жестом пригласил внутрь. Шатёр был небольшим, но чистым, пол застелен верблюжьими шкурами, в углу лежали подушки и свёрнутые одеяла из грубой шерсти, пахнущей дымом костра. В центре стоял низкий столик, на котором располагались глиняный кувшин с водой, деревянные чашки и плетёная корзина с чем-то, что отдаленно напоминало еду.

— Отдыхайте, — сказал Даур. — Но запомните одно очень важное правило: никому, слышите, никому не говорите, что ты маг Воды. Если об этом узнают, тебе конец. Кочевники торгуют со всеми, включая имперцев и Башнями Магов. Мага Воды продадут с молотка быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

Я кивнул, опускаясь на подушки и чувствуя, как каждая мышца в теле благодарно расслабляется, отзываясь на долгожданную возможность отдохнуть.

— Даур, — позвал я, и кочевник обернулся, глядя на меня уставшими глазами. — Спасибо, что не сдал меня своим соплеменникам. Я знаю, что ты мог бы получить хорошую награду.

Даур усмехнулся, качая головой, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на уважение вперемешку с благодарностью.

— Я обязан тебе жизнью, — сказал он просто и без лишнего пафоса. — Пустыня вольна забрать нашу жизнь в любой момент, а ты подарил мне возможность прожить ещё один день. Я буду на твоей стороне до тех пор, пока не верну долг, — сказал он, выходя из шатра.

— Однако ты покидаешь нас, — улыбнулся я.

— Разумеется, — ухмыльнулся Даур. — Ведь я не могу так легкомысленно рисковать твоим даром.

Он кивнул на прощание и вышел из шатра, оставив нас с Кашкаем наедине. Я смотрел на закрывшийся полог и думал о том, что в этом мире полно предательств, жестокости и смерти на каждом шагу. Но иногда встречаются люди, для которых понятия чести и долга ещё что-то значат, и это было приятным открытием, согревающим душу не хуже глотка горячего чая морозным утром.

* * *

Башня Двенадцати Светил. Москва.

Круглый стол из чёрного обсидиана занимал центр зала, и даже при свете магических кристаллов, горящих в настенных бра, камень поглощал свет так жадно, будто сама тьма материализовалась в форме мебели.

За столом восседали двенадцать фигур в длинных балахонах с глубокими капюшонами, скрывающими лица. Только руки были видны, и эти руки принадлежали старцам с узловатыми пальцами.

Воздух в зале был тяжёлым, пропитанным запахом благовоний и запахом абсолютной власти, многовековых интриг и решений, которые меняли судьбы целых народов. Стены из того же чёрного камня поглощали звуки так эффективно, что даже дыхание двенадцати собравшихся было едва слышно.

Один из старцев, сидевший на двенадцать часов, положил на стол свиток пергамента. Рука его дрожала, то ли от возраста, то ли от волнения, а может быть, от того и другого одновременно. Голос, когда он заговорил, звучал как скрежет ржавых петель на древних воротах.

— Согласно донесениям наших агентов, в Воронеже был обнаружен сын Ветрова, — произнёс он, разворачивая свиток. — Александр Сергеевич Ветров, двадцати пяти лет, последний из рода. Проявил способности мага Воды, избил городскую стражу и скрылся в неизвестном направлении.

За этими словами последовала звенящая тишина. Потом один из старцев, сидевший напротив докладчика, резко ударил кулаком по столу. Обсидиан звякнул, но не треснул — слишком прочным был камень, из которого его выточили древние мастера.

— Проклятье! — голос его был полон яростного возмущения, каждое слово вылетало как плевок. — Вы отвечаете за Орден Экзекуторов! Вы должны были уже давно уничтожить этот проклятый род! Весь род, до последнего младенца, до последней капли крови! Что случится, если весь мир узнает о том, что скрывается в сердце Пустоши⁈

Последние слова он выкрикнул так громко, что эхо прокатилось по залу, несмотря на поглощающие звук стены. Несколько старцев заёрзали на местах, явно разделяя его беспокойство. Один нервно постукивал пальцами по подлокотнику кресла, другой сжимал и разжимал кулаки, третий покачивал головой из стороны в сторону, словно пытаясь прогнать дурные мысли.

Слова были обращены к старцу, сидящему там, где на часах располагается цифра три. Он медленно поднял руку, призывая к тишине. Движение было неспешным, полным достоинства и уверенности человека, который привык, что его слова имеют вес. Когда он заговорил, голос его звучал мягко, почти успокаивающе, как голос отца, утешающего испуганного ребёнка.

— Успокойтесь, братья мои, — произнёс он, и в зале действительно стало тише, словно его слова обладали магической силой усмирять