Попаданка. Комедия с бытовым огоньком - Елена Саринова

пристань взяла с собой заскучавшую Ганночку. Хотя, возможно, ребенок просто объелся. Переел пельменей с грибами. Да такими свежими. Белыми. Зажаренными Параскевой с салом и сочным репчатым луком… А торт «Наполеон» слегка отодвинут у нас. И планируется вместе с поездкой в Карачаров на завтра. Но, об этом попозже. Сейчас не вовремя.

Сейчас мы со взлохмаченным от западного ветра Мироном и Ганночкой рядом едем в пролетке на пристань. Степан Борисович труси́т сбоку на своей старенькой раскормленной вороно́й.

И пока лес вокруг, и природа, словно удивленная, голосами птиц обсуждает резкую смену погод, я, глядя на вертлявую белобрысую макушку ребенка, с аристократично полуденной леностью вспоминаю. Тема — именно этой белобрысой макушки предмет. Наш с Нифонтием поздний вчерашний диалог:

— Что ты о ней думаешь?

Улыбка непроизвольно взбодрила мое сонное от двух суток бодрствования лицо. Я, зажмурясь, долгожданно упала на большие подушки. Именно в этот момент рядом за стеной раздалось: «Колечко это было не про-остое-е. Эх, скажем, оно было золо-отое-е…». Ганна в соседних комнатах пела. Не в первый уже раз. Таясь, в полголоса, но задушевно. И, кстати, весьма недурственно с точки зрения вокала.

— Оттаивает, — пялясь в стену, моргнул зелеными глазищами черный кот-фамильяр.

Он чинно сидел на прикроватном столике у самого изголовья, напоминая собой египетскую статуэтку. Если б только не уверенный и совсем не кошачий этот светящийся взгляд.

— Ага, — я вздохнула, согласная с выводом фамильяра. — И, раз у нас появились средства, пора выполнять третье свое обещание. Думаю, надо нанять на поиски ганночкиной родни опытного человека.

— И издалека придется ему начинать, — вдруг, пропел многознающе дух.

Я вмиг подскочила на локте:

— Говори! — и, позабыв про открывшуюся недавно (среди прочих) погребную истину «Дом не даст услышать ненужное в своих стенах. Тем паче, от своей хозяйки», трусовато развернулась к стене. — Рассказывай, — вышло уже гораздо сокровенней и тише.

Нифонтий, наблюдая за развернувшейся сценой, покачал лобастой головой:

— Привыкнешь.

Ну, надо же! Какой понимающий и снисходительный.

— Да скорее б, — протянула ему в унисон. — И вообще надо найти время на всё это. На все мои ведьмовские проблемы.

— Самая твоя большая проблема на данный момент — Щучье озеро, — зевнул пренебрежительно кот. — Но, я не об этом сейчас… Наша Ганночка. Да-а. — и словно старик, облизнувшись, причмокнул.

— Я не с-старый.

— Ага. Только морщинистый и седой.

— Да я говорил уже, это, чтоб не пугать.

— Да кого? Мавру Зотовну? Мне кажется, ее даже улыбка дома в стене не испугает.

В этот самый момент на противоположной стене между блёклыми цветочками и ромбами на обоях начала проявляться несмелая, однако неимоверных размеров… улыбка… Пейзажная картина сбоку покачнулась на своем одиноком гвозде. Старый обойный клей местами тоненько затрещал… Надо бы ремонт тут. Обои на более яркие с-сменить…

— Совершенно верно, — судя по интонации, дух от подобного «домашнего шоу» тоже прибывал в полном… восторге.

Но, когда я моргнула, улыбка дома исчезла. Кот продрал горло:

— Так, о чем это я-я?.. А! Ганночка… У нее проскальзывают иногда чужие слова.

— Что значит, «чужие»? — заинтересовалась я вмиг.

— Ну, например, во сне или при увлеченности разговором.

Я, забыв про сон, подпрыгнула со своих подушек, свесив вниз с кровати голые ноги:

— Спящей не слушала, а вот… в первый наш разговор она произнесла совершенно незнакомое… «кита мочутэ». Я тогда отметила и забыла. А что же во сне? Ну, Нифонтий? — нетерпеливо глянула на кота.

Тот как-то неопределенно дернул своими плечами. Да у котов их вовсе то нет!

— Я… Во вторую ночь залечил все ее ссадины и синяки.

— Какой же ты молодец! А Мавра Зотовна с Анной изумлялись такой лихой регенерации у ребенка!

Кот скосил скромный взгляд в набежавшие сумерки за окном:

— Будет ливень… И сейчас загремит. А что слышал? «Моʹтина» несколько раз. Причем душевно так, как призыв.

— Мотина… Ни в немецком, ни в английском я слов таких не припомню. А ты?

— И я, — с апломбом хмыкнул бывший прусский прохвост. — Но, вот, знаешь, двести с лишним лет назад было такое, уж точно, самоуверенное государство. Речь Посполитая.

— Так Ганна говорила… на польском языке?

— А в государство то… — менторски продолжил, не одарив меня вниманием кот. — входили две полноправные части. Две части, моя госпожа. Польша, именующая себя «Польской Короной» и «Великое литовское княжество». Так вот, я точно знаю, что «мотина» — «мама» по-литовски, а… как ты еще говорила?

— Кита мочутэ, — кивнула нетерпеливо.

— Это на том же — только «бабушка». Значит, ребенок до какого-то времени жил именно там, в Литве, раз так шлёпает на уровне подсознания эти слова. И у нее на самом деле есть блок.

— Что у нее? — недоуменно сморщилась я.

— Память до определенного жизненного момента теперь за крепкой стеной. Может, Ганна непроизвольно во время стресса поставила блок сама. Может кто-то другой. Ты знаешь, ведьмовскую магию можно вычислить лишь сразу же, а потом, она благополучно сливается со средой.

— «Стресс», «блок», «со средой»… Ты ведь не прекратишь копаться в моей голове, — отвлеченно констатируя факт, тихо буркнула я. — Значит, ребенок…

— Из совершенно другой страны, — согласно кивнул мне с прикроватного столика кот.

— Ну-у, это двести с лишним лет тому назад Литва была «совершенно другой страной», — в раздумье взглянула я на кота. — А сейчас — часть российской империи. Ее западные губернии.

— Да ты что⁈ — без всякого стеснения, изумленно подпрыгнул на столике кот.

А мне, вдруг вспомнился бородатый и в смешном цилиндре, кучер моего супружника, Киприян. И как он одухотворенно изрёк по дороге из столицы сюда: «Несешься как по Литовскому тракту»…

* * *

Глава 23

День после дождя.

(часть 2)…

— Ее строил еще дед Трифона Аристарховича, Федор Ильич. Непоседливый был барин. Добрейшей души человек. Во-от. Как-то он вернулся с ежегодной имперской ярмарки в Нижнем и сказал: «У них 'Стрелка» и у нас «Стрелка». И почему бы тоже не построить здесь пристань!«. А до того тут, на берегу, узкий мосток и чуть подале избушка была. Во-он там, на бугорке, где сейчас стоит большой склад. На первом этаже тоже имелся складок. Сбоку лестница вверх крутая вела. На втором под крышей — дупло для сторожа и местного кладовщика, значит. Эта избушка 'дуплом» в окруʹге и звалась.

Я стояла на самом краю параллельно пришвартованного к берегу длинного корабля — его дощатой палубе, с когда-то гладко срезанными под самый корень бортами. И как эти доски под ногами не сгнили до сей поры? И какой черт меня сюда, по убогому