История Спартака - Сергей Свой

Марш начался до рассвета. Гигантский организм армии пришёл в движение с пугающей организованностью. Это уже не было бегством с Везувия. Это был чёткий, отработанный манёвр. Колонна растянулась, но не распадалась. Арьергард под командованием Бренна, состоявший из самых мобильных и жестоких бойцов, заметал следы, устраивал ложные лагеря, сжигал брошенные телеги с соломой, чтобы создать иллюзию панического бегства. Спартак рассчитывал заманить Гелли в ловушку собственных предубеждений: римский аристократ должен был видеть в них именно обезумевшую толпу.

Путь в горы занял три дня. И за это время с Алексеем-Спартаком стали происходить вещи, которые уже невозможно было объяснить одной лишь солдатской интуицией. Видения стали навязчивыми, почти осязаемыми. Он шёл во главе колонны, но его разум был одновременно здесь и в другом месте. Он видел, как в римском лагере консул Геллий, человек с аккуратной бородкой и надменным лицом, разговаривает со своим легатом: «Они бегут к горам, как козы. Мы настигнем их и перережем. Красс со своей стеной останется ни с чем. Слава достанется мне». И Спартак чувствовал не страх, а холодное презрение. Этот человек был пешкой, даже не подозревавшей, что им обоими двигают в нужном направлении словно фигурами на латунной доске.

Но были и другие видения. Более древние, тёмные, идущие не из головы, а из самой земли, по которой они шли. Италия была старой землей, полной забытых богов и духов. И они, казалось, просыпались от топота двадцати тысяч ног, несущих с собой вихрь перемен.

Однажды ночью, когда лагерь встал на привал в дубовой роще, к Спартаку пришла женщина. Вернее, её привели двое «преторианцев». Это была не рабыня и не местная поселянка. Она была высокой, худой, с седыми спутанными волосами и глазами молочного цвета – слепая. Её облачили в рваную, но чистую одежду, а на шее у неё висели амулеты из костей и сушёных трав.

– Говорят, ты вождь тех, кто бросает вызов Риму, – сказала она хриплым, но твёрдым голосом, не глядя на него. Её лицо было обращено куда-то в сторону, но казалось, она видит его насквозь. – Меня зовут Нигедия. Я – последняя из сибилл Кумы.

Спартак насторожился. Сивиллы, пророчицы – их боялись и почитали даже римляне.

– Что тебе нужно?

– Не мне. Тебе, – она сделала шаг вперёд, её нос сморщился, будто она вдыхала запах. – Ты пахнешь… иначе. Ты не отсюда. В тебе два сердца. Одно из железа и дыма, другое – из ярости и боли. И над тобой… я вижу птиц. Двух.

Все в шатре замерли. Эномай невольно схватился за рукоять меча.

– Каких птиц? – спокойно спросил Спартак.

– Одну ты знаешь. Орёл. Он золотой и железный. Он хочет тебя схватить и унести в своё гнездо, чтобы показывать как трофей, – её слепые глаза вдруг закатились, зрачки исчезли в молочной пелене. – Но есть другая. Большая, чёрная, с клювом из обсидиана. Она летит с севера. Она не хочет тебя унести. Она хочет тебя заключить. Замуровать в каменной горе, чтобы твой крик стал эхом, которое будут слышать все будущие рабы, и этот крик будет говорить: «Смотрите, что бывает с теми, кто поднимает голову». – Она закачалась, и её подхватили охранники. – Третьей птицы… я не вижу. Она скрыта туманом. Она может быть спасением. Или гибелью. Она связана с водой и… с песней.

Спартак молчал. Образ чёрной птицы с обсидиановым клювом идеально ложился на его видения Красса – холодного, методичного, стремящегося не просто победить, но и создать монументальный урок.

– Зачем ты мне это говоришь? – спросил он наконец.

– Потому что орёл и чёрная птица сойдутся там, где река обнимает камень, – прошептала она, и её голос стал слабым. – Их битва разорвёт небо. И оттуда… оттуда родится или новая заря, или вечная ночь. Земля устала от Рима, Фракиец. Духи холмов и рек шепчут мне об этом. Они дают тебе силу, но они же и требуют. Не становись таким же, как те, с кем ты воюешь. Иначе… иначе чёрная птица победит, даже если ты убьешь её тело.

Она выдохнула и обмякла, как будто всё пророчество вытянуло из неё жизнь. Спартак приказал отвести её, накормить и отпустить с охраной. После её ухода в шатре повисло тяжёлое молчание.

– Бред старой карги, – первым нарушил его Бренн. – Напугать хотела.

– Нет, – тихо сказал Эномай. – В её словах… была правда. Я чувствовал.

Спартак посмотрел на них.

– Орёл – это Геллий. Консул, жаждущий славы. Чёрная птица – Красс. А третья… – он пожал плечами. – Возможно, Помпей с запада или Лукулл с востока. Неважно. Важно то, что она права в одном: мы подходим к месту, где река обнимает камень. К долине Силара. Там и решим.

Армия вошла в узкую, поросшую лесом долину реки Силар. Место и вправду было идеальным для обороны: с двух сторон – крутые, скалистые склоны, поросшие кустарником, в центре – относительно ровная, но неширокая долина, которую пересекала извилистая река с болотистыми берегами. Конница здесь была бы бесполезна. Спартак приказал занять высоты отрядам Дазия – лучникам, пращникам и «огненным командам». Основные силы пехоты под командованием Эномая он расположил в центре, скрыв за естественными складками местности и искусственными завалами. Бренн с его мобильными отрядами спрятал в лесистых оврагах на флангах, готовый ударить сбоку, когда римляне ввяжутся в бой.

И началась адская работа по подготовке поля боя. По приказу Спартака люди не просто копали ровики – они создавали хитроумную систему ловушек. Ямы-ловушки маскировались дерном и ветками, но на дне их были не колья, а заготовленные «громовые трубки» с фитилями, выведенными в укромные места. На подходах к основным позициям были закопаны большие сосуды с «греческим огнём», готовые выплеснуть смерть по сигналу. Это был не просто укреплённый лагерь. Это был гигантский капкан, начинённый сталью, огнём и порохом.

Пока армия работала, Спартак, вопреки своему обыкновению, не только отдавал приказы. Он ходил среди людей, слушал их. И в эти последние часы перед битвой, когда смерть витала в прохладном горном воздухе, разговоры снова вертелись вокруг мечтаний.

У костра, где сидели несколько молодых фракийцев, выходцев из его собственного племени, он услышал:

– …когда это закончится, я вернусь домой. Куплю стадо коней. Не таких, как эти римские клячи, а настоящих, с наших равнин. И буду их разводить. Человек на коне – это как царь.

– А я выстрою дом из белого камня, – сказал другой, помоложе. – С большими окнами. Чтобы солнце светило во все комнаты. И чтобы никогда, слышишь, никогда в нём