По прозвищу Святой. Книга пятая. - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Подожди, Толя. Это очень важно. Очень. Сегодня же у нас восемнадцатое мая?

— Восемнадцатое, — подтвердил Михеев.

— Передай, куда следует. Запиши ли запомни слово в слово. Сегодня заместитель наркома обороны генерал-полковник Александр Михайлович Василевский ещё раз предложит товарищу Сталину прекратить наступление под Харьковом и вывести 6-ю, 9-ю, 57-ю армии, а так же армейскую группу генерала Бобкина с барвенковского выступа. Возможно, уже предложил. Однако Тимошенко доложит, что угроза со стороны южной группировки вермахта преувеличена, и Сталин не примет предложения Василевского. Это станет катастрофической ошибкой. Мы потеряем в окружении двести семьдесят тысяч человек. Из них убитыми и пропавшими без вести — более ста семидесяти тысяч. Повтори.

— Не нужно, — сказал Михеев. — Разговор записывается.

— Очень хорошо. Но всё равно запомни — Василевский прав. Войска нужно отводить немедленно.

— Я понял. Всё будет передано немедленно после нашего разговора.

— Спасибо, Анатолий Николаевич, и до встречи, — сказал Максим и протянул трубку Литвинову, который слушал их разговор с нарастающим изумлением, хотя внешне оставался абсолютно бесстрастным. — Вас.

До Анкориджа добирались двое суток. Расстояние в пять с половиной тысяч километров легко и непринуждённо нельзя было преодолеть даже в конце двадцать первого века, а в тысяча девятьсот сорок втором году и подавно.

Однако долетели.

Дальнейший маршрут намечался такой: Фэрбанкс (Аляска) — Уэлькаль (Чукотка) — Сеймчан — Якутск — Киренск — Красноярск.

В Красноярске планировался отдых и затем уже перелёт до Москвы через Новосибирск, Омск, Свердловск и Казань. С промежуточными посадками, разумеется, в случае нужды.

Всего около одиннадцати тысяч километров, если считать от Фэрбанкса.

До которого ещё нужно было добраться.

Каких-то четыреста с небольшим километров по прямой, но они уже находились на Аляске.

— Да, — заметил Максим, глядя из окна гостиницы на мокрый снег за окном, сыплющий с низкого тёмно-серого неба. — Это тебе не Вашингтон и, тем более, не Куба.

— Почти как дома, — сказала Людмила. — Хотя снег в мае у нас редкость. Разве что в Сибири, но я не была.

— В Сибири — запросто, — подтвердил Максим. — Да и в Москве бывает… Что ж, пока синоптики обещают нам нелётную погоду ещё два дня, предлагаю сделать хорошее нужное дело.

— Какое, любимый?

— Обвенчаться в церкви и покрестить детей. Кстати, я так и не знаю, ты сама крещёная?

— Крещёная, — ответила Людмила. — Бабушка с дедушкой крестили… Подожди, ты это серьёзно, насчёт венчания?

— Абсолютно. Если ты не против, конечно. В Москве распишемся официально, а здесь повенчаемся. И детей покрестим. Здесь, на Аляске, тоже православная церковь, а в Москве, боюсь, сделать всё это будет не очень удобно.

— Не хочешь дразнить гусей? — спросила Людмила.

— Вот за что я тебя люблю, так это за мудрость и догадливость, — он обнял жену.

— Только за это? — лукаво улыбнулась она.

— Не только, — ответил он, целуя её в губы. — Но дождёмся, пока дети уснут.

— Да ну тебя, — она шутливо хлопнула его по груди. — Одно на уме.

— Не одно, — сказал он. — Но что я могу сделать, если ты у меня такая красивая и сексуальная?

— Вгоняешь в краску. Никак не могу привыкнуть, что ты из будущего, если честно. Здесь у нас и слов-то таких не знают. Сексуальная! — она фыркнула. — А если знают, то стесняются их произносить.

— Привыкай, — сказал Максим. — Будем бороться с комханжеством всеми доступными методами.

— Что за новое слово? — засмеялась Людмила. — Впервые слышу.

— Комчванство слышала?

— Это — да. Ленин придумал, кажется.

— Вот. А это придумал я. То же самое, что обычное ханжество, только в исполнении обличённого властью члена партии.

— Кошмар, — сказала Людмила и поёжилась. — Уже страшно.

Единственный действующий православный храм в округе, церковь Святого Николая, находился в деревне Эклутна, километрах в пятидесяти от Анкориджа.

Субботним утром двадцать второго мая Максим усадил Людмилу с детьми в арендованный Ford Standard сорокового года выпуска, и они поехали в Эклтуну.

Погода чуть наладилась, хотя и продолжала оставаться нелётной. Снег уже перестал, однако серое небо по-прежнему низко нависало над городом, и вершины окрестных гор тонули в нём, казалось, без всякой надежды на возвращение к свету.

Дорога, однако, оказалась довольно приличной, и они доехали до Эклтуны меньше чем за час.

Храм Святого Николая, похожий на большой, сложенный из брёвен сарай, с какой-то деревянной вышкой вместо колокольни (без колокола, но с венчающим её деревянным православным крестом), был открыт. Утренняя служба уже закончилась, последние прихожане выходили из церкви, оборачивались, крестились, кланялись.

— Здравствуйте, — поздоровался по-русски Максим с одной из прихожанок — пожилой женщиной лет шестидесяти с лишним на вид.

— Здравствуйте, — удивлённо посмотрела она на него.

— Скажите, батюшка на месте?

— Пока не уходил, вроде бы, — женщина свободно говорила по-русски, однако небольшой акцент чувствовался.

— Не подскажете, как его зовут? Мы впервые здесь.

— Их Анкориджа приехали? — она перевела взгляд на машину.

— Да. Хотим детей покрестить и обвенчаться.

— Благослови вас Бог, — улыбнулась женщина. — Отец Стефан его зовут, — и добавила с уважением в голосе: — Он у нас строгий, но отзывчивый.

— Спасибо вам, — поблагодарил Максим.

Батюшку они увидели сразу же, как вошли в церковь, неся на руках детей. Отец Стефан стоял недалеко от входа, у церковной лавки, и беседовал о чём-то с мужчиной лет пятидесяти с длинными, почти до плеч, седыми волосами и короткой, тоже седой, бородой. В руках батюшка держал какой-то предмет, завёрнутый в чистую холстину.

— Красиво получается, Фёдор, — расслышал Максим. — Продолжай, благословляю.

Икона, догадался Максим. А Фёдор, видимо, местный богомаз. Интересно, что за икона.

Отец Стефан передал предмет Фёдору, перекрестил его.

Фёдор поцеловал батюшке руку, пошёл на выход.

Максим поймал взгляд отца Стефана.

Был батюшка не молод, лет за семьдесят. Сухощавый, морщинистый, ростом не ниже Максима. С острым взглядом голубых глаз под низко нависшими седыми бровями.

— Благословите, батюшка, — сказал Максим, складывая ладони вместе.

— Благословляю, сын мой, — отец Стефан осенил Максима крёстным знамением, а вслед за ним и подошедшую Людмилу. — И тебя, дочь моя. Откуда вы?

— Сейчас из Анкориджа, — ответил Максим. — Но вообще,