Чужие петлицы 3 - Роман Тард

на людей: посты, старосты трёх районов, лагерный фильтр, наряд полевой полиции и жандармерии. Под одним росчерком карандаша в движение приходило около двухсот человек, ни одного из которых он не знал в лицо и ни один из которых не знал, что делает и для чего.

Домашнее он уладил в тот же час, перед запиской.

Он надписал конверт, вложил переводной бланк на прежнюю сумму и строкой под бланком подтвердил июньское обещание насчёт школы для старшего — письменно, чтобы к этому больше не возвращаться. Из Кёнигсберга не спрашивали ничего, что не закрывалось бы своевременным переводом. Конверт ушёл с той же оказией, и стол освободился.

Записку по инстанции он составил в правильной форме: гриф, номер экземпляра, о чём и на что ссылка, нумерованные пункты фактуры, отдельно оценка, отдельно предложение, внизу рассылка и дата.

Фактуры набралось на четыре пункта, и в ней не было ни одного слова, которое он не мог бы подтвердить чужой бумагой с числом и подписью.

В оценке стояло, что на приданном участке действует не самостоятельная группа, а звено централизованной организации, работающее по узкому заданию и уклоняющееся от всякой деятельности, которая не относится к этому заданию.

В предложении стояло: приданные средства ближнего пеленга сосредоточить восточнее, у донских переправ, рабочим направлением на восток.

Он выбирал между югом и востоком минуты две.

Точек было две, машины одни, срок кончался тридцать первого. Южная точка была свежей, живой, и по всем правилам ремесла ловить полагалось её. Но юг в его раскладе был плечом, а плечи режут после узла; узел там, где считают, — на востоке, при подвозе.

Он подписал заявку и провёл карандашом по карте линию от переправы на восток.

Юг оставался без машин до конца месяца, и закрыть его было нечем, кроме бумаги. Описание с тремя пунктами он велел отбить в то же утро вбок — через команду соседям на кавказском направлении и по линии полевой полиции и жандармерии, оттого что бланк не стоит ничего и доходит туда, куда не доезжает ни один его человек.

В записной книжке под проведённой чертой было по-прежнему пусто.

Глава 10

«Нефть»

Гарью потянуло ещё до света, и Воронин узнал её прежде, чем понял, откуда несёт.

Ветер шёл с юга, ровный, ночной, и нёс не дым близкого пожара, а старую, отработанную гарь, которая летит сотни вёрст и к месту приходит уже без огня — одним запахом. Юг горел где-то далеко, за краем всякой карты, какую можно было развернуть на этом хуторе.

Озерова доложила радиообстановку в четыре, при коптилке, по своим листам.

— На востоке, у переправ, стало людно, — сообщила она. — Слушают плотно, с двух точек. На юге чисто. За всю ночь ни одной чужой машины в нашем куске.

Людный восток Воронин записал в опасность и урезал длительности: с этого дня ни одного сеанса дольше четырёх минут. Чистый юг он записал в везение и подчеркнул, потому что везение в этом ремесле живёт недолго и его расходуют, пока оно есть.

Он ошибался в обе стороны, и проверить это ему было не по чему.

Квитанция за обе передачи пятого пришла той же ночью — разом, одной строкой, без единого слова о том, где она ходила двое суток. Воронин причин выяснять не стал: у этого лета на всё был один ответ. Вместе с квитанцией пришло главное — заявка на междуречье удовлетворена, район и срок назначены, а требование определить силы и числа оставлено в силе. Декада, которую он сам пообещал в донесении, истекала четырнадцатого.

И третьим, через переприём мощного узла, догнало то, ради чего он держал это расписание: содержание шестиминутного выхода Шанько в ночь на седьмое.

Группа Третьяка стояла на точке у железной дороги, что уходит от Кубани к морю, и первой строкой давала движение: к нефти. Дальше эфир не тянул — до юга было вёрст пятьсот, «Север» доставал только через чужое плечо, короткими ночами, и батареи после двух длинных передач пятого были добиты до донышка. Центр назначал точку съёма: бумага поедет руками, окно — с десятого по двенадцатое.

Воронин читал колонку цифр Шанько и отдельно, поверх содержания, читал самого Третьяка.

Числа стояли некруглые — семнадцать, а не «до двадцати», девять, а не «около десяти», — и под каждым числом угадывался второй счёт, которым его проверили. Это была не манера. Это была школа, его собственная, заведённая в балке седьмого июля, и она работала за пятьсот вёрст без него. Из донесения исчезло слово «прошу» — в первых двух оно было. Сибиряк не попросит, пока держится; значит, пока держится.

— Шанько частит, — сказала Озерова, не поднимая головы от листа. — К концу сеанса рука садится. Это усталость, не почерк.

Она сказала это как факт эфира, и как факт эфира он это принял: усталость радиста — тоже число, и оно легло в срок вывода.

Решение он принял к шести утра и разделил часть натрое.

Кондратьев — старшим колонны: узел, Озерова, Лыков, Сошко, Калинкин — на нижневолжский передовой узел, по своей стороне, с бумагами и имуществом. Лыков с эфира не снимался, и Лыков про это ничего не сказал, только протёр очки полой. Сам Воронин с Дегтярёвым, Савчуком и Руденко — на юг, к точке съёма. Ход давал Центр. Порожний обоз, ушедший с хутора накануне вечером, довозил до аэродрома подскока; дальше ночным бортом, по литеру, над чужим. Землёй на юго-запад хода не было с начала месяца.

Насчёт этих двоих он посчитал отдельно, на бумаге, как считал теперь всё.

На своей стороне Савчук и Руденко с припиской «прикомандированы до особого распоряжения» жили до первой разнарядки — без его фамилии рядом их снимал любой пересыльный стол. В дороге при нём приписка не интересовала никого. Выходило то, что вслух звучало бы дико и чего он вслух не сказал: в прифронтовой полосе, под чужой гарью, эти двое целее, чем в собственном тылу.

Лист с двумя словами он переложил из летней гимнастёрки в полевую сумку, под клапан. Письмо не двинулось с зимы ни на строку. Бежица была западнее всякого юга, и он про неё в этот раз даже не подумал — отметил только, что не подумал.

Про междуречье его не спросил никто, и он не объяснил никому.

* * *

Двое суток они шли от аэродрома к предгорьям, и все двое суток навстречу шла страна.