Чужие петлицы 3 - Роман Тард

— Два длинных. Четыре коротких. Если холодно — меньше.

Ночи тут были тёплые, но батареи от этого полнее не становились.

— Новый запас?

Связной покачал головой.

— С востока не занесут. Дорога резана. С моря — не знаю.

Сказал он это и ушёл, а вопрос остался на точке вместе с ними.

До выхода было четыре часа. За четыре часа можно было отойти на шесть вёрст и к свету лечь там, где их не станут искать. Можно было забрать тайник и потерять на этом два часа. Можно было забрать тайник и потерять человека. Последнее в счёт не лезло, потому что поста никто не видел и сколько при будке людей, не знал никто.

Третьяк развернул свою карту. Карта была не штабная — лист из школьного атласа, наклеенный на мешковину, с дорогами, дорисованными карандашом. Он положил палец не на будку, а ниже, на тонкую синюю жилку.

— Отсюда зайдём. Там водосброс под насыпью. Сухой был.

— Был когда?

— Третьего.

— Сегодня одиннадцатое.

— Ручей за восемь дней в другое место не ушёл.

— Люди могли.

— Люди могли, — согласился Третьяк. — Потому Бирюк сперва посмотрит.

Он не просил разрешения. Он положил маршрут. В июне это была бы дерзость рядового перед капитаном. В августе это было именно то, ради чего Воронин оставил ему вторую группу.

— Сколько времени на взгляд? — спросил Воронин.

— До луны. Потом у насыпи светло станет.

До луны оставался час с четвертью.

Воронин посмотрел на людей. Семеро. Его четверо и трое Третьяка. Все прошли уже больше, чем обещал любой маршрут. Можно было разделить их ещё раз, и всякое деление уменьшало цену одного попадания и увеличивало число мест, где командир ничего не видит.

— Идём все до распадка. Дальше трое. Третьяк, Бирюк, Шанько. Остальные держат выход.

Третьяк молча принял решение.

— Я пойду с вами, — добавил Воронин.

— Тогда четверо.

— Тогда четверо.

Спорить с арифметикой старшего Третьяк не стал. Он только распустил узел на сыромятном ремешке и завязал его заново, короче.

До распадка дошли за сорок минут.

В нём пахло не гарью, а мокрой землёй. По дну шёл тот самый ручей — тонкий, холодный, с белыми камнями. Выше стояла насыпь. Водосброс под ней был не сухой: по железной трубе текло по щиколотку и на выходе собиралось в чёрную лужу.

Бирюк лёг у воды и лежал так долго, что Руденко дважды повернул к нему голову.

Потом Бирюк показал ладонью: один.

Третьяк подполз.

— Где?

Бирюк не ответил словом. Провёл пальцем по краю насыпи, остановил у будки и коснулся уха.

Слышно было ведро. Железо о камень. Потом кашель. Один человек у колодца, но один человек не означает, что при будке один. Окно светилось узкой щелью. У переезда стояла машина без огней, и металл после езды ещё пощёлкивал, остывая.

Ждать полагалось, пока человек уйдёт. Человек не уходил.

Он набрал воду, поставил ведро и сел на сруб. Закурил. Огонёк жил у лица и не двигался.

Луна подошла к гребню.

Шанько лежал рядом с Ворониным и смотрел не на часового, а на колодец.

— Где именно? — спросил Воронин одними губами.

— Под третьим венцом. Со стороны насыпи. Доска на двух гвоздях.

То есть за спиной у сидящего.

Убрать его можно было за двадцать шагов и два движения. Савчук сделал бы тихо. Кондратьев — тоже. Потом его хватятся, и вся местная сеть получит обыск не когда-нибудь, а к утру. Ради двух батарей придётся сжечь человека, точку и канал, который только что назвали живым.

Воронин покачал головой, хотя никто не предлагал.

Третьяк тронул его за рукав и показал назад, к трубе.

Водосброс выходил у колодца на тридцать шагов ниже. Между трубой и срубом лежала полоса крапивы и выброшенные старые шпалы. Если доползти по воде до конца, дальше можно было идти под насыпью. Свет от окна туда не доставал. Свет луны через минуту доставал бы.

Бирюк снял с пряжки тряпицу, которой закрывал блеск, и обмотал ею пуговицы. Шанько проверил штекер в сумке, хотя штекера там не было: рука сделала привычное сама.

Третьяк пошёл первым. Воронин — вторым. Бирюк остался у выхода, Шанько — за ним.

В трубе пришлось ползти на локтях. Вода была по грудь, потому что грудь лежала на дне. От каждого движения железо отдавало гулом, и гул шёл вперёд, к колодцу. Ползли только тогда, когда у переезда работал мотор или проезжала машина. Машин прошло две. На третьей Третьяк достиг выхода.

Сидящий докурил и бросил окурок в траву.

Встал.

Воронин прижался щекой к железу. В трубе пахло ржавчиной и холодной водой. Нож лежал в правой руке, но вытянуть руку до конца было нельзя.

Шаги подошли.

Человек остановился у трубы и справил нужду в ручей.

Вода потеплела на секунду и снова стала холодной.

Третьяк не шевельнулся. Воронин видел только подошвы — большие, подкованные, в двух шагах. Подошвы развернулись и ушли к будке.

Дверь скрипнула. Щель света расширилась и закрылась.

Третьяк выполз.

До колодца дошли согнувшись, вдоль насыпи. Третья доска сидела там, где сказал Шанько. Два гвоздя были забиты не до конца и покрыты старой ржавчиной. Третьяк поддел первый обухом ножа. Доска не пошла.

Из будки донёсся разговор. Два голоса. Потом третий, сонный.

Воронин смотрел на окно и считал промежутки. Разговор шёл не о них: засмеялись. Смех в посту ночью — хорошая маскировка для всякого шума, кроме того, на который смеющиеся замолкают.

Третьяк поддел второй раз. Гвоздь вышел без скрипа.

За доской была жестяная петля. Он потянул. Из-под венца показался край деревянного ящика, обёрнутого промасленной тканью.

Ящиков оказалось два.

Вынуть оба значило тащить по трубе сорок с лишним фунтов и оставить пустую нишу, которую найдут при первой же починке сруба. Оставить один — дать сети ещё одну возможность, если немцы уйдут или пост снимется. Взять лучший на ощупь было нельзя.

Третьяк посмотрел на Воронина.

Вот теперь решение было командирское и никаким маршрутом его не заменить.

— Один, — прошептал Воронин. — Дальний. Ближний вернуть как был.

Третьяк достал дальний. Шевельнул ближний, чтобы тот занял освобождённое место, и подложил под него два камня — не по весу, а чтобы не гулял. Доску посадил обратно. Первый гвоздь вошёл в старую дырку. Второй не входил.

В будке перестали смеяться.

Третьяк оставил второй гвоздь как был —