Печатница. Новый тираж - Алена Шашкова

— Значит, все честно, правильно? — улыбнулась я.

Мальчишка кивнул и выбежал из кабинета.

Мысленно поставила себе галочки напротив двух задач. Можно было себя похвалить и пообедать. К сожалению, этими задачами день не ограничивался.

После обеда я вернулась к работе. Когда я искала имена тех, с кем работал Фридрих, среди расходов я заметила запись об оплате годовой подписки на «Губернские ведомости». Это была существенная сумма, которую Фридрих не стал бы выбрасывать просто так.

То есть ее должны были и получать, и хранить. Мне же нужно было хотя бы посмотреть, что это и где там могли быть записи о государственных заказах. Поэтому я решила попробовать их найти. В ближайших ящиках не было, поэтому я полезла дальше.

В шкафу среди пыли нашлись счета годовой давности, черновые расчеты по краске и бумаге и пачка неудачных оттисков, перевязанная бечевкой. На нижней полке лежали удачные и неудачные образцы, даже какие-то потрескавшиеся деревянные клише. Газет не было.

С другим шкафом была та же самая картина. Причем газеты я не нашла ни одной. Даже старой. Дуня подтвердила мои мысли: «Губернские ведомости» приносили, барин забирал, дальше она не знает.

Я очень сильно сомневалась, что Фридрих выбрасывал газеты. Особенно после всего того, что я нашла в его шкафах. И напрашивался тут только один вывод: кто-то их все собрал и «оптом» унес.

А, значит, стоило подумать, где можно взять экземпляры «просто посмотреть».

Я опустилась на кресло, чтобы чуть передохнуть и подумать, к чему мне перейти теперь, как раздался колокольчик от входной двери.

Дуня пошла открывать и вернулась быстро, с поджатыми губами.

— Карл Иванович пожаловал, — сказала она. — К Федору Ивановичу. Проведать.

6.4

Проведать. Угу. Конечно, я так и подумала, учитывая то, что он добился разрешения присутствовать при описи. Карл пришел посмотреть, насколько его требование деморализовало меня. Ну и убедиться, что Фридрих пока не встанет.

Очень хотелось послать дорогого родственничка гулять лесом, а если заблудится, то и черт бы с ним. Но, к моему глубочайшему сожалению, это был как раз тот случай, когда удовольствие длилось бы минуты три, а последствия — до следующего заседания опеки.

Карл бы сказал, что я совсем зарвалась, не пускаю любящего брата в дом, что-то скрываю и вообще истеричная девица, не способная к разумным действиям. В общем, ничего нового, но мне не хотелось давать ему лишних поводов.

Но и пускать одного его к Фридриху было ни в коем случае нельзя. Не зря меня предупредили про то, что нельзя барону волноваться — опасность второго инсульта слишком высока.

Почти любой мой шаг и поступок в этой ситуации играл против меня. Поэтому мне нужно было воспользоваться советом: не спорить, но не позволить сказать лишнего.

Я оперлась ладонями на столешницу и поднялась, глядя на Дуню.

— Проводи его в гостиную, — сказала я наконец. — И подожди около лестницы, чтобы он сам не пошел подниматься. Я сейчас подойду.

Дуня заметно оживилась.

— Может, так и сказать, что к барину нельзя? Спит он?

— Нет, — я поправила манжеты. — Карл Иванович только этого и ждет. Не дадим ему получить желаемое.

Пока Дуня ушла распоряжаться, я спокойно, приводя мысли в порядок и успокаивая нервы, сложила все документы и листы в аккуратные стопки на столе, закрыла шкафы и не торопясь вышла из кабинета.

Карл ждал у окна. Темный сюртук, белая сорочка, платок на шее, неизменное пенсне и соединенные перед собой подушечками пальцев руки. Он не чувствовал себя здесь гостем. По всему виду казалось, что он как раз-таки примеряет на себя роль управляющего хозяйством своего брата.

Нет уж. Если б дед хотел, чтобы типографией управлял Карл, он бы оставил ему дело, как старшему. А, значит, не все там было гладко. Жаль, что Варю, как девицу, не особо посвящали в подобные семейные нюансы.

При моем появлении Карл повернулся и сцепил руки за спиной.

— Варварушка, голубушка, как хорошо, что вы дома. Я не хотел тревожить вас, но не мог не осведомиться о брате, — с улыбкой, которая не касалась глаз, произнес дядюшка.

— Благодарю за вашу заботу, Карл Иванович, — сказала я, сделав книксен. — Как Григорий Иванович, записал в своем отчете, папеньке с каждым днем лучше. Но он быстро устает, поэтому как бы я ни хотела иного, ваш визит будет недолгим.

— Вы считаете себя в праве решать это?

— Я считаю, что мой дочерний долг — заботиться о хорошем самочувствии моего отца.

Карл продолжил улыбаться, только это все больше становилось похоже на оскал.

— Забота о родителе делает вам честь.

А то. Конечно, куда ж я без чести-то? Но вслух я ничего не сказала.

Карл очень хотел вывести меня из себя, ему нужен был спор. А мне — стальные нервы, потому что зла не хватало.

— Идемте, — сказала я. — Только если вы заботитесь о самочувствии моего папеньки, не поднимайте никаких вопросов про дело, заседание опеки или ваше искреннее желание позаботиться о типографии и имуществе.

Это было резко, но я сразу должна была выставить границы, за которыми его общение с Фридрихом завершится без предупреждения.

Его лицо приняло выражение скорбной родственной заботы, сквозь которое просачивался яд. Я поймала себя на мысли, что меня даже мутит от этого его лица. Поэтому я побыстрее отвернулась и начала подниматься по лестнице первой.

У двери в спальню Фридриха я на мгновение остановилась, перевела дыхание, вернула на лицо улыбку и только после этого распахнула двери.

В комнате было свежо и светло. Марфа захлопнула Писание, которое читала Фридриху, подскочила и поклонилась. Я кивнула ей. Карл окинул недовольным взглядом, который призывал Марфу выйти, да вот только слушала она в этой комнате меня, а не моего дорогого дядюшку. А я ее не отсылала.

Фридрих лежал высоко на подушках. Увидев Карла, он чуть приподнял правую бровь, а пальцы чуть дернулись поверх одеяла. Я подошла к кровати первой, присела на край и мягко сказала:

— Папенька, Карл Иванович пришел вас проведать. Ненадолго.

Отец медленно перевел взгляд на дядюшку. Тот шагнул вперед и склонился над постелью с таким видом, будто пришел к умирающему. С тем же скорбным лицом.

— Фридрих, брат мой. Как мне жаль видеть тебя в таком положении.

Рука отца снова дернулась. Я положила ладонь поверх