Печатница. Новый тираж - Алена Шашкова

Сани остановились у самого крыльца. Дуня помогла вылезти, поправила мне одежду и постучалась в дверь.

Когда перед нами открылась дверь, на душе все еще было спокойно. Так спокойно, как бывает перед цунами.

Глава 7

Вранов

Священник начал проповедь, а я потер правую руку, еще раз окинув взглядом прихожан. Я намеренно не пошел сегодня в главный собор, потому как настроение с утра не располагало к светским расшаркиваниям и учтивым поклонам, которых было бы не избежать там, где собирался высший свет Светлоярска.

Для воскресной службы я выбрал небольшую церковь. Ту, которую для посещения выбрали мои люди. Кроме них здесь были мещане, купеческие приказчики и всего пара офицеров. Неудивительно, что мальчишки отвлекались на эполеты — потому я выбрал место в стороне и в тени, чтобы не привлекать лишнее внимание.

Я давно перестал искать в церковных службах утешение. Порой они, напротив, лишь бередили старые раны или напоминали о новых проблемах. Зато хотя бы здесь все было логично, привычно и предсказуемо. В моей жизни в последнее время предсказуемости было меньше, чем хотелось бы. Особенно после переправы, где чужая халатность все равно стала моей ответственностью.

Перекрестившись, я снова посмотрел поверх голов, прежде чем успел себя остановить. Того, кого искал, не находил. Это было ожидаемо, потому что я был не в кафедральном соборе, а здесь. Намеренно. Официально — со своими людьми.

После окончания службы я подошел к кануннику и перекрестился. Две свечи — родителям. Тоска по ним уже давно не терзала душу. Мать умерла так давно, что память о ней складывалась больше из чужих слов, миниатюры, которую долгие годы хранил отец, и ее молитвенной книжки. Отца я знал лучше, но без душевной близости. Он любил. Как умел.

Третья свеча — за всех, кто остался на Кавказе, только не в гарнизонах, а в земле. Тех, чьи жизни зависели от меня, тех, от которых зависела моя жизнь. Их было много, имен я не знал.

А вот четвертая… Я зажег ее не сразу. Сперва невольно нащупал через ткань во внутреннем кармане пуговицу. Медная, чуть подернутая зеленью, с неровным краем. Рука дрогнула, когда я зажигал фитиль и мне пришлось задержать дыхание, чтобы дрожь не была заметна, пока я ставил свечу в подсвечник.

С Егором было труднее. Это был тот долг, который было невозможно оплатить ничем и никогда. Его жизнь — за мою. Священник тогда сказал, что по милости Божьей он умер быстро. Я лишь стиснул зубы и промолчал. Когда вышел из госпиталя — самым некрасивым образом напился. Всего раз, потому что легче не стало. Да до сих пор не легче.

Перекрестился и вышел, вновь унося с собой тупую боль и тяжесть долга.

На крыльце увидел двоих, что только начали оправляться после горячки. Бледные, с синяками под глазами — и уже на службе. Их рвение можно было бы назвать силой духа. А можно — глупостью. Я все же склонялся бы ко второму. Как в случае с баронессой Лерхен, которая готова скорее лишиться чувств, чем отступиться от своих слов.

Я нахмурился от этого непрошеного сравнения. Глупо же сравнивать девицу с солдатом. Хотя баронесса Лерхен вообще не вписывалась в какие-то привычные сравнения.

Я подошел к тем двоим. Первый из переболевших вытянулся передо мной так резко, что едва не качнулся.

— На ногах? — спросил я.

— Так точно, ваше превосходительство.

Голос бодрый, а лицо серое. Второй делал вид, что он еще более здоров.

— Пока без караула.

Они удивленно, почти испуганно, заморгали.

— Ваше превосходительство, но мы…

— Без караула, — повторил я. — И если что не так — сразу до врача. Мне мертвые храбрецы не нужны. Все понятно?

— Так точно!

Они ответили почти хором. Я кивнул и спустился с крыльца. Там меня перехватил Рябов, доложил о положении дел с испорченной упряжью и деталью для типографии Лерхен. К концу недели обещают сдать деталь на первую приладку. Я снова кивнул.

Прикажу Градскому доложить Варваре Федоровне. Нет, пожалуй, напишу записку.

До губернаторского дома можно было доехать, но я пошел пешком. Мне нужно было пройтись.

Потому что я мысленно снова вернулся ко вчерашнему разговору с баронессой. К той его части, когда она сказала, кого выбрала на роль рисовальщика. Я почти не удивился, когда им оказалась женщина. Но княгиня? Нет, девиц, конечно, учат рисованию. Даже купеческих дочерей, особенно, если отец семейства достаточно амбициозен.

Обычно это натюрморты, пейзажи, статичные картины. Но то, что мне вчера показала Варвара Федоровна… Совсем не было похоже на женскую руку. И в то же время было.

Я дал согласие на пробную работу — в конце концов, я почти ничего не терял. В худшем случае я получил бы подтверждение собственным сомнениям. Но сам себе я должен был признаться, что баронесса Лерхен до сих пор редко ошибалась в том, что касалось типографии.

Эта мысль понравилась мне еще меньше.

У губернатора я был ближе к обеду. В передней лакей принял шинель и фуражку, сообщил, что Андрей Кириллович в гостиной, и я прошел к нему.

Дубровский сидел у камина, но его лицо вовсе не было похоже на лицо человека, лишенного забот. Почти все время, что я его видел, он словно решал загадку мироздания, не меньше. Губернатор поднялся мне навстречу, мы обменялись приветствиями.

— В соборе вас не видел, Николай Алексеевич, — сказал он, указывая на кресло рядом с собой.

— Был в приходской, — спокойно ответил я. — Там мои люди.

Он кивнул, осведомился о последних вестях с Кавказа, спросил, построил ли я новые маршруты для дальнейшего пути и скорее ради приличия уточнил, как здоровье солдат, что лежали с горячкой. Разговор был немногословный и без попыток сделать вид, что мы с губернатором больше, чем хозяин и его незваный, но, как мне хотелось надеяться, не сильно обременяющий гость.

Дверь открылась, и вошел Градский. Он поприветствовал губернатора, затем меня.

— Ваше превосходительство, позволите?

— Говорите, — я кивнул.

— Через трактир Еремеева после обеда идет оказия на тракт. Один младший офицер берется довезти письма до следующей станции, дальше передаст почтовому смотрителю. Наши собрали записки. Я хотел уточнить, не будет ли от вас личного отправления.

Я посмотрел на пламя в камине