"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Были, были темы, коих в присутствии её возлюбленного лучше было не поминать. К таковым относились не только отношения с законной женой, но и история с его старшим сыном. Раннэиль пришлось стороной, полунамёками да обиняками, вызнавать подробности, а после нашла среди старых тайных бумаг допросные листы, писаные рукой Петра Толстого. Слава богу, хватило ума спрятать их на прежнее место, сделав вид, будто не читала. Да, государь уморил в тюрьме — а фактически казнил — подданного-заговорщика. Но отец по сей день не мог себе простить… чего? Того, что не смог воспитать достойного сына? Или того, что пришлось погубить родного человека во имя государственных интересов? Бог весть. И это осознание вины делало Петра совершенно невменяемым, стоило кому-то при нём упомянуть о царевиче Алексее. Самолично видеть его в таком состоянии княжне не довелось, но наслушалась от бывалых людей.

От мыслей о былых грехах государя она перешла к мыслям о своих…прежних делах. Там тоже хватало эпизодов, о коих лучше не вспоминать. Чего стоило полное подчинение Дома Атанаэль, в котором она, будучи лучшей подругой дочерей помянутого властителя, сыграла ключевую роль. До сих пор вспоминаются пустые, страшные в своей бессмысленности глаза былых подружек, обращённых в холопки и лишившихся великолепных кос. А ведь девчонки оказались виновны лишь в том, что были дочерьми своего отца, вздумавшего умышлять против Дома Таннарил. Где они теперь?.. И что княжна Раннэиль сделает с тем, кто по злому умыслу или по глупости посмеет упомянуть о них?

Шорох за неплотно прикрытой, будь неладен криворукий плотник, дверью был тихим, на грани слышимости. Макаров? Нет, господин кабинет-секретарь, давно управившись с порученными делами, откланялся и убрался в свою комнату. Мышь, решившая полакомиться государственными секретами, писаными на вкусной бумаге? Тоже нет, шуршала ткань, словно некто, не желавший быть услышанным, тихонечко семенил по комнате, то ли босиком, то ли в мягкой обуви… Привычка воина — всегда держать на расстоянии вытянутой руки какое-нибудь оружие. Сейчас при княжне был длинный боевой кинжал, упрятанный под столешницу. Если некто, шуршавший тканью, замыслил недоброе, несдобровать ему самому.

И, кстати, куда смотрела охрана у дверей?

Стоп. Если охрана спокойно пропустила этого человека, значит, «некто» имеет над ними какую-то власть. Или настолько привычен, что не вызывает подозрений: к примеру, старый проверенный слуга. Но старым проверенным слугам нет нужды красться к двери «кабинетца», они и так вдоволь нагляделись на метрессу-альвийку.

Что, чёрт подери, происходит?

Усердно делая вид, будто полностью погружена в бумажную работу, княжна вся обратилась в слух. Шорох ненадолго сделался громче, а затем затих. Но сквознячок, тянувший сквозь проклятую дверь, донёс запах.

Запах цветочных духов, в частности, лаванды.

Это, насколько знала княжна, был любимый аромат императрицы. Понятно, почему гвардейцы на карауле не посмели её задержать. Не было у них такого приказа.

Вот как. Пришла поглядеть на разлучницу. Забыла, что вскрывшаяся история с Виллимом Монсом случилась до того, как Раннэиль появилась в пределах Российской империи. Ну, ну. Пусть поглядит, если хочет. Главное — не подать и виду, что её уловка обнаружена.

Странное это было ощущение — словно что-то упустила, не придала значение какой-то мелочи. Знала ведь, что мелочей не бывает, но никак не могла сообразить, что именно не давало покоя. И только когда за дверью послышался знакомый шорох, постепенно удалявшийся в сторону двери, княжна сообразила: запах. Всё тот же запах. К лаванде примешивалось что-то ещё, однозначно тревожное, но пока ещё не распознанное. Мысль об этом не давала ей покоя, мешала дописать очередное письмо очередному дипломату. Сосредоточившись, Раннэиль всё-таки завершила вежливейшее приглашение послу цесарскому, а когда уже стряхивала песок в коробку, до неё дошло.

Альвийка едва не треснула себя по лбу: идиотка. Воительница никчёмная, не способная распознать запах отравы. Растительные яды, которыми всю свою историю пользовались альвы, пахли не так. Зато минеральные, бывшие в ходу у гномов… Много веков прошло с тех пор, как ей пришлось расследовать убийство посланника гномьего царя. Пришлось повозиться, пока вышла на след отравителя, скрывавшегося в свите самого посланника и являвшегося ставленником царского брата, противника союза с Домом Таннарил. Помнится, знатного гнома отравили солью ртути.

Запах был тот же, разве что сильнее, чем сейчас.

Зачем кому-то травить императрицу, которой всё равно скоро суждено покинуть двор и мир, поселившись в монастыре? Её влияние на государственные дела равно нулю, её смерть ровным счётом ничего не изменит…

А так ли это? Ртутные соли люди используют в качестве сильнодействующих снадобий, но всё дело в их количестве, не так ли? И даже малые дозы довольно вредны. Если Екатерину медленно травят ртутной солью, то признаки отравления будут явными. Значит, где убийство, там нужно искать убийцу. А кто не так давно прославился своими познаниями в фармакопее, если не альвийские дамы? На кого первого пальцем укажут?

Мысленно произнеся очень-очень нехорошее слово, почерпнутое из лексикона Петра Алексеевича, похолодевшая княжна схватила лист бумаги и торопливо набросала несколько строчек. Запечатала, и хотела уже кликнуть курьера, но, подумав, написала ещё одну записку. Едва успела приложить перстенёк к застывающей сургучной печати, как в коридоре послышались голоса, а несколько секунд спустя в приёмную вошли, судя по звуку шагов, двое. Нужно было выходить, встречать, кто бы это ни был.

Слава богу людей, это был брат. А с ним ещё человек, которого, признаться, княжна увидеть не ожидала, но его появление сочла хорошим знаком.

— Господин Кузнецов, — любезно улыбнулась она, вначале поприветствовав брата. — Рада вас видеть. Говорят, вы по-прежнему обретаетесь в Риге, устраивая быт моих сородичей?

— Как видите, княжна, — господин титулярный советник тоже был сама любезность. — Дело как будто бы несложное, а головной боли хватает. Хлебну я лиха с альвами, — рассмеялся он.

— С нами всегда непросто, — согласилась Раннэиль. — Я тогда, в Петергофе, была слишком угнетена предчувствием беды, и не выразила вам свою признательность. Без вас наш путь был бы далеко не так гладок. Примите же