Орден Разбитого глаза - Брент Уикс

свою годовую долю плодородного ила. Некоторые поля успели обсохнуть, на других стояли грязные лужи, третьи еще были на палец покрыты водой. И равнину, и небо над ней заполоняли тысячи водоплавающих птиц – цапли и журавли, утки и гуси, прилетевшие из далеких стран или выбравшиеся из зимних убежищ. Камыши и рогоз, а также всевозможные травы рвались из земли на ровных полосках, разделявших поля. Должно быть, равнина представляла собой пиршество красок – зеленых и бурых, среди которых вспыхивали пятнышки других цветов, словно бриллиантовые перстни под светом фонаря… Проклятое монохроматическое видение снова подводило Гэвина! Весь мир превратился в сплошные текстуры.

Он откинулся на спинку сиденья. В глубине души он все еще ждал, что в любой момент экипаж во что-нибудь врежется или резко остановится, начнется стычка… Ждал спасения.

Но спасение не приходило. Видение крохотных новорожденных ядовитых паучков, черной волной перекатывавшихся через него, сменилось другим. Теперь их яйца превратились в зерна черного пороха, забитого в разверстый ствол мушкетона. Гэвин – его старший брат – смотрел на него: дыра во лбу, дыра в челюсти; голова подергивается, словно у старика, страдающего тиком, потому что державшие ее сухожилия были перерезаны пулями; мозги, вылетающие через заднюю стенку черепа… Мертвый Гэвин улыбался щербатой улыбкой; кровь хлестала у него изо лба и рта, а также с задней стороны головы – слишком много крови для человека, мозг которого уже не действует… Слишком много крови для любого человека.

Мертвец взвел мушкетон и навел его на живот своего младшего брата.

Выстрел!

Мушкетон изрыгнул фонтан черной смерти прямо в Дазеновы кишки. Он дернулся и с ужасом поглядел вниз: все его мягкие ткани отсутствовали! Его поддерживал только позвоночный столб. Шевелящаяся масса черных пауков пожирала его внутренности; в считаные секунды они становились взрослыми, размножались и продолжали пожирать. Они взобрались по позвоночнику, обернутому свисающими обрывками кожи, заползли внутрь грудной клетки и принялись за его легкие. Он не мог дышать, чувствуя, как они копошатся внутри, забирая у него жизнь в самом ее источнике…

А потом они сожрали его сердце. В последний раз оно судорожно сократилось, задергалось, стукнуло – и встало.

Он рухнул наземь. Раскрыл рот, чтобы попросить чьего-то прощения – но и оттуда хлынула волна пауков. Они желчью жгли его пищевод, шевелящейся массой покрыли язык, выползали из носа… Черные пауки покрыли его целиком, словно живое, жалящее, ядовитое одеяло, липкое, как смола. Его брат стоял над ним и смеялся; в уголках его глаз образовались морщинки, он наклонился вперед – Дазен уже и забыл, как Гэвин наклонялся, когда хохотал от души: согнувшись чуть ли не вдвое и зажмурившись.

Теперь мертвый Гэвин хохотал, стоя над ним, и солнце светило через дырку в его черепе, словно третий глаз. Луч света упал на Дазена как раз в тот момент, когда пауки начали заползать на его щеки. Они подбирались к глазам! Он вскинулся – но не мог шевельнуть руками, не мог даже закрыть разверстый рот.

И вот пауки набросились на его глаза, впились в них, брызгая ядом прямо в открытые зрачки, выжигая своей кислотой бесценные глазные яблоки…

* * *

…Гэвин дернулся и проснулся. Экипаж уже ехал по городу. Гэвин шумно сглотнул и сощурился: солнце, стоявшее почти над головой, пробивалось сквозь дыру в оконной занавеске. «До полудня еще осталось время…» Он проспал свои последние виды!

Липкий сон все не оставлял его. «Стал бы Гэвин смеяться надо мной сейчас – вот так, перегнувшись пополам и задыхаясь от хохота? Или все же под конец в нем проснулось бы сострадание?»

– Никогда не видел, чтобы человек заснул по дороге на плаху! – хохотнул один из его охранников. – Ну и нервы у тебя, приятель!

Гэвин поглядел на него, ища какого-нибудь признака человечности. Может быть, этот стражник поможет ему бежать? «Нет! Нет. Надежда – великий обманщик. Она – дудочник, усыпляющий нас и ведущий сонными на убой».

«Мне не следовало убивать тебя так, как это произошло, брат мой. Это было недостойно меня и недостойно тебя. Не думаю, что ты бы стал мне исповедаться, но я должен был хотя бы предложить. Я должен был дать тебе возможность подготовиться. Убивать тебя без предупреждения – это было нужно мне. Потому что я знал, что иначе у меня недостанет духа… Потому что я все еще любил тебя. И до сих пор люблю».

«Вот она, любовь Гайла… пуля, пробивающая череп».

Он склонил голову – и в этот момент улицу затопили звуки с ипподрома. Должно быть, состязание было в самом разгаре. Улицы были полны народом, и хотя любой экипаж обладает правом проезда, опирающимся на его способность давить, им поневоле пришлось замедлиться по мере приближения к невероятной толпе, окружавшей место зрелища. Их повозка прибавила дребезжащий звук своего колокольчика к общему гаму – выкрикам продавцов, сердитым возгласам других возчиков, отдаленному воплю, изобличавшему вора; перекатывающемуся реву толпы на ипподроме, сопровождавшему проезд колесницы-фаворита; брани и улюлюканью собравшихся снаружи болельщиков; сухому перестуку пустотелых бамбуковых трубочек, звону бубенцов, лязгу меди и глухим ударам барабанов, перекрывающим друг друга…

Однако красок по-прежнему не было. Светло-серый переходил в серый и дальше – в темно-серый и черный. Запахи жарящейся свинины, пряностей и запеченных в карамели орешков казались гораздо более яркими. Выглянув из-за занавески, Гэвин увидел уличного мальчишку в тряпье, худющего, на грани истощения. Тот в свою очередь уставился на него. «Дозорный, выставленный моими спасителями?»

Однако они проехали мимо, а мальчишка просто продолжал глазеть им вслед.

Экипаж повернул и принялся спускаться по длинному скату, сопровождаемый множеством криков. Потом его поглотила темнота, сзади загрохотала опускаемая решетка: сюда публика не допускалась.

И тогда в Гэвине угасла последняя искра надежды. «Они не знают, что я здесь. Как и множество других вещей, мой отец сумел сохранить это в тайне. Сейчас я потеряю глаза, и так наполовину бесполезные, а потом меня убьют… Забавно, что меня больше беспокоит потеря глаз, чем потеря жизни».

Они украли у него свет – а какой смысл в жизни без света?

Дверца экипажа открылась. Его выволокли наружу, со связанными за спиной руками и цепями на ногах, так что он мог делать лишь крошечные шаркающие шажки. Ему никто не помогал. Пройдя несколько сотен шагов по извилистым коридорам, проложенным под самим ипподромом – потолок гудел от ударов копыт и грохота колес проезжавших над их головами колесниц, а рев людских толп, наоборот, был едва слышен, – Гэвин очутился в камере, огороженной железными решетками. Фактически это больше напоминало