Летний снег - DtPrince

То ли потому, что я проворачивал это не в первый раз, то ли потому, что я с тех пор отожрался на чужой Инь, духовной энергии, но я не потерял чувство своего «я» ни на секунду, очутившись другой голове, в отличие от прошлого опыта.

Я сидел в тихом, неприметном ресторанчике. За окном виднелись знакомые пейзажи. «Гостевая» Ивагакуре, где шиноби смешивались с торговцами и обычными жителями. В свой прошлый визит я так и не заглянул внутрь, посчитав ненужной тратой времени.

Знойная летняя жара чувствовалась совсем, как настоящая. Безликий мастер готовил что-то у гриля, приятный запах жаренного мяса и специй навевал чувство голода. Неподалёку что-то кипело и шипело. Убранство заведения отдавало стариной. Никакой электроники или даже лампочек. Одежда людей была куда более простой. Здесь ожидали клиентов попроще, но дело было не только в этом. Я видел привет из далёкого прошлого. Тридцать, сорок лет назад.

— Чёрт бы тебя побрал, Старик Оноки, — раздалось рядом со мной. Я повернулся к говорившему.

Без своей брони и маски Хан выглядел… Почти обыденно. Да, немного интенсивные глаза, в которые тяжело смотреть. Да, высокий рост. Но его лицо не скрывало эмоций, одежда не выделялась покроем, а пальцы, державшие шампур с мясом, выдавали мозоли не только от оружия, но и от тяжёлой крестьянской работы.

Перед ним сидела крохотная, лысая фигура с большим носом. Её черты смазывались, как у нечёткой памяти, но даже без названного имени опознать Цучикаге не составило бы труда.

— Не нужны мне твои подачки! — возразил Хан в ответ на беззвучный ответ фигуры Оноки. — Я справлюсь и сам. Как и всегда.

Нечёткий Оноки ударил по столу кулаком, словно тень воспоминания, бессильно и неслышно.

— Это только моё решение, — буркнул Хан, приглаживая короткие, колючие чёрные волосы. — Моё бремя. Я уже сын «предателей». Куда ещё хуже? Ничего мне не будет.

Внезапно он моргнул и повернулся ко мне, прищурив глаза.

— Мне никогда не понять людей вроде тебя, Юки. Самому, по своей воле охотиться за нашим проклятьем. К чему тебе сила, облечённая в несчастья? И ты не остановился на одном. Почему? Каким-то образом ты хранил Трёххвостого так скрытно, что я не почуял абсолютно ничего до того момента, как стало слишком поздно. У тебя было всё. Сила, без клейма «сосуда Биджу». Зачем ты это отбросил?

— Ты ошибался, разве нет? — спросил я тихо. — Когда сказал последние слова Цучикаге. Что тебе ничего не будет?

Хан скривился, но промолчал.

— И ты любишь свою деревню не смотря на их ненависть, — продолжил я, качая головой. Верность… При должной пропаганде большинство людей скорее помрут, чем предадут. Даже в таких экстремально негативных социальных условиях. Жалость во мне то и дело мешалась с отвращением. — Мнения людей поменять легко, Хан. Но тебя этому, конечно, никто не стал бы учить.

— Ты ничего не знаешь о Камне! О моих учителях! — рыкнул он зло.

— Я знаю достаточно, — грустно улыбнулся я. — Самая страшная темница существует у нас в голове. Ты не смог выбраться из своей. Ни когда играл долгими десятилетиями мученика ради деревни, что презирала и боялась тебя, глупо и стойко терпя их отношение, не пытаясь даже что-либо изменить. Ни когда решил, что разрушить Водопад и убить Фуу будет лучше, чем отпустить девочку, которой ты симпатизировал, со мной, потому что так будет лучше для Ивагакуре. В отличие от тебя, я не боюсь, что люди узнают о моём статусе Джинчуурики. Те, кто мне важен, примут это с улыбкой на лице. Те, кто мне безразличен, возможно, будут бояться… Пока я не заставлю их любить себя. Вот и всё.

— Самоуверенный юнец, — сплюнул мужчина. — В твои годы море кажется по колено, не так ли? Ты даже не пережил ни единой войны. Что ты можешь знать о настоящих трудностях и силе?

— Звучало бы солидней, если бы я не знал, что вы так и остались загнобленным ребёнком здесь, — постучал я себе по виску. — Пара морщин и годы бездумного повиновения не делают из вас умудрённого жизнью старца. В любом случае, наше время заканчивается.

— Что?.. — спросил Хан удивлённо, но внезапно обнаружил, что по пояс окутан чёрными нитями иероглифов. — Когда ты?..

— Всё началось ещё до начала нашего разговора, — пожал я плечами. — Он всегда закончился бы так. Ведь вам осталось всего ничего.

— Хмф. Решил поглумиться напоследок над поверженным врагом? — фыркнул гигантский шиноби. — Дай спокойно умереть, Юки.

— А вот и не угадали. Я хотел познакомиться с будущим работником, — улыбнулся я лукаво.

— О чём ты? — настороженно спросил он. Нити уже доходили ему до шеи. Как и мне. — Я умираю. Я чувствую это. Меня уже не спасти.

— Возможно… Но вот ваша душа… — протянул я, увидев нарастающий ужас в его глазах. — Увидимся чуть позже, Хан-сан.

Чёрный омут поглотил нас с головой.

* * *

Первым, что меня встретил, оказался крик боли.

Оценив картину перед собой, я скривился.

Железная «броня» окутывала тело Кокуо полностью, включая хвосты и рогоподобные отростки. Бесчисленные острые штыри то и дело входили в специальные отверстия, протыкая Биджу. Кровь под ней скопилась в лужу и текла по водостоку куда-то вглубь.

Я оценил фуин, что сдерживала её, украшая стены и прутья клетки бесчисленными блоками текста. Грубая, но надёжная работа. Её создателя не сильно интересовало искусство фуиндзюцу, но его садистские инстинкты привели его к рабочему решению.

Хану не требовалось разрешение или согласие Пятихвостой. Одно лишь оформившееся желание, и печать активировалась, протыкая лошадь и собирая чакру из раны, что в этом месте символизировалась кровью. Он даже мог трансформироваться в её полный размер… На свой страх и риск. Эта фуин была не настолько хорошей, что Кокуо и доказала, вырвав контроль у своего Джинчуурики.

Ей в каком-то смысле повезло, подумалось мне, когда я оглядывал чужое творение. Сначала я не поверил, что такая изощрённая фантазия может уступать распятию Курамы, но разница крылась в более тонких настройках печати. Неизвестному мастеру Камня было слишком далеко до Мито. Связь Джинчуурики, Биджу и печати оказалась недостаточно близкой, чтобы передавать весь заложенный спектр ощущений существу, что не испытывало боль в привычном человеческом диапазоне.

Впрочем, не думаю, что Кокуо особо рада, что её боль и мучения всего лишь терпимы и не слишком мучают.

Чёрная паутина начала оплетать клетку. Нити, одна за другой, просачивались сквозь решётку, ползли с хлюпаньем через реку крови, принялись взбираться по металлу «брони».

Лошадь бешено заржала и ударила копытом, сбрасывая их.

— Пошёл вон, — глухо заявила мне Кокуо