Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ I - Арон Родович

Когда отвечает честно на бессмыслицу — мозг просто выдаёт чистую реакцию: удивление, недоумение, растерянность.

И вот эти реакции я запоминаю лучше, чем имена.

Я чуть наклонился, взглянул ей прямо в лицо и спокойно спросил:

— Юля… какого цвета апельсин?

Глаза расширились. На долю секунды.

Именно это мне и нужно было поймать.

Честная, чистая эмоция: брови вверх, губы чуть раскрылись, дыхание сорвалось, потом выровнялось — мозг ещё не понял, что происходит.

А потом она выдала:

— … оранжевого?

И в голосе был вопрос, не утверждение.

Идеальная честная реакция.

Значит, теперь я знаю её эталон «правды»: микроослабление век, подбородок чуть вперёд, плечи расслабились на полсантиметра.

Запомнил. Буду сверять дальше.

— Отлично. Вы ответили честно. Теперь перейдём к настоящим вопросам.

Она уже не понимала, что происходит — и это было именно то состояние, которого я добивался: эмоции открыты, контроль ослаблен, защита сбита.

И теперь допрос действительно начинается.

В теории всё выглядело просто. На практике — как всегда через жопу.

В психологии, особенно оперативной, есть один нехитрый принцип: узнать, когда человек врёт, — куда сложнее, чем понять, когда он говорит правду. Это, кстати, не моя придумка. Ещё в моём прошлом мире один лысый профессор-психолог — фамилию я уже не помню, что-то из разряда Экмана или его коллег — расписал целый психотип поведения под такие случаи. Суть там была простая: ложь имеет сотни вариантов, правдивость — всего несколько базовых реакций. Поэтому и вычислять нужно не ложь, а именно чистую эмоцию правды.

Вот для этого и задаются идиотские вопросы уровня «какого цвета апельсин» или «сколько ног у слона». Да, звучит как цирк. Да, отдалённо напоминает работу детектора лжи. Но иначе — никак. Это не показатель непрофессионализма, это просто единственный способ получить эталонную реакцию, с которой потом можно сверять остальные.

Понимание поведения, считывание микродвижений, мимики, дыхания — я этим владел всегда. Это не выключается. Но когда дело доходит до допросов… там нужна точность. Если в обычной беседе я могу быть уверен в реакции человека на 80–90%, то здесь — это мизер. Мизер, который в допросе считается провалом.

Нас, в моём прошлом мире, натаскивали до состояния, когда ты должен быть уверен минимум на 95–98%. Иногда даже на все 99, когда речь идёт о серьёзных делах. Как они высчитывали эти проценты — я так до конца и не понял. Может, сами себе врали. Но принцип я уловил чётко: если нет абсолютного эталона «правды», ты рискуешь ошибиться.

Вот поэтому сейчас я и задал Юле этот идиотский вопрос про апельсин.

Я присел напротив Юли и дал себе пару секунд тишины, чтобы выстроить тактику. Работать приходилось вслепую: ни камер, ни досье, ни нормальной вводной о человеке. Меня просто закинули в допросную и сказали: «Разбирайся». Странно, словно хотят проверить мои способности.

Хорошо. Посмотрим, что я смогу получить из наблюдений самостоятельно.

Её манера сидеть сказала много. Колени сведены, ступни подтянуты под стул, носки обращены внутрь. Плечи чуть втянуты, подбородок опущен. Ладони сцеплены в переднике, пальцы напряжены, но не до боли. Это не поза защиты — это инстинктивная попытка стать меньше, когда человек попадает под прессинговый взгляд.

Её движения и походка я отметил ещё по пути сюда. Шла коротким шагом, наступая сначала на носок, а потом переносила вес на стопу. Шаг мягкий, упругий, временами сбивался, когда она нервничала. Корпус двигался вместе с ногами, но не в едином ритме. Руки прижаты к телу, жесты аккуратные, без резких углов. Такое я видел у тех, кто в детстве занимался танцами или гимнастикой.

Макияж лёгкий. Тени нанесены тонко, без плотного перекрытия складок, тон ровный. Ничего, что может скрыть мимику или погасить эмоции. И главное — нанесён не как у тех, кто пытается «держать лицо», а как у обычной девушки, собирающейся на смену.

Маникюр тоже дал свою информацию. Ногти короткие, однотонный бюджетный лак, местами чуть стёрты края. Форма подпиленная, но явно не салонная. Техника нанесения простая, другая, чем у той девчонки, что улыбалась мне на кухне. И если у той был более плотный карамельный оттенок, салонные ногти, то у Юли — аккуратные, но экономные. Характерная деталь.

Дыхание поверхностное. Вдохи короткие, выдохи чуть срываются. Ритм сбивается всякий раз, когда она поднимает взгляд. Это чистая физиология, нервная, не контролируемая.

Из всего этого складывалась понятная картина: передо мной — обычная девушка без профессиональной подготовки. Не боец, не обученный лжец, не человек, привыкший к допросам или контролю физиологии. Процентов на восемьдесят пять — так. Остальное оставляю под вероятность собственной ошибки.

Значит, работаем по простому пути. Самому мягкому. Честные реакции — лучший полиграф.

Я откинулся на спинку стула.

— Отвечаете только «да» или «нет». Ничего больше. Быстро.

Юля кивнула. Хорошо. Эталон честной реакции у меня уже есть.

Я начал.

— Вы работаете в доме Карловых?

— Да.

Чисто. Никаких микрозажимов.

— Вы младший обслуживающий персонал?

— Да.

Плечи просели на миллиметр — расслабилась перед честным ответом.

— Работаете здесь около месяца?

— Да.

Опять честно.

— Вы знаете, где кухня?

— Да…

— Где кладовая?

— Да.

Она уже вошла в ритм. Вдох — доля секунды паузы — ответ. Поведение ровное, честное, без контроля, идеально для базовой линии.

Я дал ей буквально секунду расслабиться — ровно достаточно, чтобы ослабить внутренний контроль.

И бросил:

— Вы причастны к краже котёнка?

— Д… — вырвалось на автоматике, но тут же, будто вляпавшись в собственную ошибку: — Нет! Нет, господин, я не крала! Я вообще не… я просто… я ничего такого не делала!

И вот здесь началось самое интересное — не во фразах, а в теле.

Она не «осеклась». Она сорвалась вперёд, как человек, который испугался не вопроса, а мысли, что мог оговориться. Пальцы вцепились в передник — не ради театра, а как у ребёнка, который ищет хоть что-то, за что можно зацепиться. Плечи дрогнули и чуть ушли назад — инстинктивная попытка отодвинуться от обвинения. Дыхание сбилось, коротко, резко — типичная реакция паники. Взгляд метнулся вниз — не от вины, а от ужаса, что она едва не призналась в том, чего не делала.

И главное — нет ни одного признака наигранности.

Минимально — ни один мускул не запоздал, движения не были построены логически, не было этого «пластикового» контроля дыхания, которое включают те, кого учили держать лицо.

Это была живая, честная эмоция.

Если