1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

— Твоя курица? Твоя курица губит мою капусту! Смотри!

Он показал на жалкие, поклёванные кочаны на своей крохотной грядке. Ссора разгоралась мгновенно, как сырые дрова в хорошей печи. К ним из соседних домов начали подтягиваться другие женщины, каждая со своей позицией. Одна указывала, что курица фру Дикстра и впрямь позволяет себе слишком много. Другая парировала, что капуста Хендрика и так была никудышной.

Вечером, после конторы, я зашёл в «Три Селёдки». Здесь теперь мне тоже кивали. Анке, хозяйка, бросила: «Бертран! Пиво?» — и не спрашивая поставила передо мной привычный глиняный кувшин. Я сидел в углу, на стыке тепла от камина и холодного сквозняка от двери, и слушал.

Два человека у стойки спорили так, что брызги летели изо рта вместе со словами. Один — Корнелис-плотник, тот самый, чей сын Ян ходил теперь с аккуратными шрамами. Он был пьян и печален. Второй — Эверт-рыбак, с руками, как весла, и обветренным лицом, пытался что-то ему сказать.

— …трещина длиной с мой указательный палец! Морская вода ест это дерево как масло! Ты продал мне гнилое дерево, проклятая вонючка!

— Гнилое дерево? Это дерево было из лучшего дуба из Арденн! Ты, пьяный козёл, неправильно его уложил! Как ты хочешь сделать хорошую лодку за пару стюверов!

Они тыкали друг другу в грудь пальцами, пахнущими смолой и селёдкой. Анке, не отвлекаясь от работы, рявкнула:

— Корнелис, Эверт. Вы знаете правило. Внутри — слова. Кулаки — снаружи. Но мой пол остаётся чистым. Ещё одно слово — и вы ставите новую бочку пива на всех.

Ворчание стихло. Плотник тяжело опустился на скамью. Рыбак хмыкнул и допил своё пиво.

Пиво было дешёвым, горьким и тепловатым. Сидя здесь, в этом шуме, среди этих споров, я чувствовал странное спокойствие. Здесь не надо было быть кем-то. Здесь можно было просто быть самим собой. Слушать. Запоминать. Иногда — вставить короткое «да» или «конечно».

Возвращаясь домой, я наткнулся на того самого Яна. Он стоял под навесом, курил глиняную трубку. Шрамы на его щеках уже затянулись тёмными полосками. Он увидел меня, кивнул без улыбки, но и без вызова. Просто констатация — ты здесь, я здесь.

— Ветрено. Завтра снова дождь, — бросил он хрипло, глядя на затянутое непроглядной темнотой небо.

— Точно, похоже на то, — ответил я, проходя мимо.

Это был наш первый мирный диалог. Самый человечный и самый бессмысленный из всех возможных. И от этого он значил больше, чем все выученные мной коносаменты.

Дома, в прихожей, я отряхивал с плаща октябрьскую влагу. Из гостиной лились ровные, упругие звуки клавесина. Элиза разучивала что-то новое, более сложное. Якоб, должно быть, слушал, сидя в кресле у камина. Там, за дверью, был другой мир — мир французской речи, семейного счастья, финансовых отчётов и музыки.

Утро, как обычно, начиналось с дождя. Идея о том, что Амстердам построен на деньгах, была верной, но неполной. Он был построен на деньгах, выжатых из пота, выцарапанных из трюмов и пропахших тем, что эти трюмы перевозили. Контора на Кейзерсграхт пахла воском, пергаментом и кофе. Порт пах всем остальным.

Виллем, клерк с хищным лицом, стал моим проводником в этот портовый ад. Якоб вызвал нас обоих утром.

— Прибыл флейт «Зехаен» из Сетубала с грузом соли, капитан Мендес. Сорок ластов. Виллем знает процедуру. Бертран, твоя задача — глаза, уши и язык. Капитан говорит на испанском и португальском. Соль должна быть сухой, каменной, не выварочной и без примеси песка. Груз контрабандный, но нам это неважно, главное — качество. Виллем отвечает за договор. Бертран смотрит и учится. Любые расхождения — останавливайте разгрузку. Вопросы?

Вопросов не было. Был пронизывающий ветер, который рвал с нас шляпы, едва мы вышли за порог.

Дорога к порту была погружением в иной социальный бульон. Чем ближе к воде, тем беднее становилась одежда, грубее лица, гуще слой грязи под ногами. Здесь не было уже привычных фасадов, были бесконечные склады-пакгаузы, трактиры с вывесками в виде якорей или перевёрнутых бочек, и повсюду — люди-муравьи. Носильщики, грузчики, матросы, торговцы, менялы, проститутки, нищие. И над всем этим — многоголосый шум. Крики на десятке наречий, скрип блоков, лязг якорных цепей, ржанье лошадей, удары молотов по обручам бочек.

— Не отставай и не лезь под ноги, — бросил Виллем, не оборачиваясь, ловко лавируя между лужами и кучами поклажи. Он был здесь в своей стихии, его хищное лицо оставалось сосредоточенным и спокойным.

— Капитан-испанец, это нормально? Вы же с ними воюете. — поинтересовался я у него на ходу.

— Да, нормально. Капитан как капитан, с ним никто не воюет. Соль — контрабандная, можешь считать, что её у испанцев украли.

«Зехаен» оказался изрядно потрепанным судном, его борта были испещрены старыми смоляными заплатами, а паруса, висевшие на реях, походили на грязные тряпки. У сходни, на скользких от илистых наносов камнях, уже кипела работа. Полдюжины грузчиков в кожаных фартуках и стоптанных башмаках возились с первыми мешками, выкатываемыми из трюма на поддонах по скрипучим скатам.

Виллем не стал искать капитана. Он подошёл к старшему грузчику — здоровенному рыжебородому человеку с огромными кулачищами.

— Привет, Лейп. Сорок ластов соли, восемьсот восемьдесят мешков. Контора ван Дейка. Давайте быстро и чисто, сделайте за сегодня, пока с неба не льёт как из ведра. По обычной таксе плюс drinkgeld за скорость, — сказал Виллем, и его голос звучал не как просьба, а как констатация фактов.

Он сунул рыжебородому в руку холщовый мешочек в котором звенели монеты. Тот высыпал их на ладонь, пересчитал, кивнул, не меняясь в лице, и рявкнул что-то своим людям. Темп работы мгновенно изменился. Это была первая наука. Drinkgeld — «деньги на выпивку». Не взятка, а легальный ускоритель, смазка для механизма портовой логистики. Без этого мешки могли «случайно» упасть в воду, разорваться, или разгрузка растянулась бы на два дня.

Только тогда появился капитан Мендес — смуглый, поджарый испанец в выгоревшем камзоле. Его глаза были уставшими и оценивающими. Он говорил на ломаном голландском, но, услышав от меня испанское приветствие, оживился.

— «¡Gracias a Dios! Alguien con quien puedo hablar…» («Слава Богу! Хоть с кем-то можно поговорить…») — он начал быстрый, насыщенный жаргонизмами рассказ о штормах, о нерадивых поставщиках в Сетубале, о жадности владельцев судна. Я ловил суть, переводя Виллему — капитан жалуется на задержку, но подтверждает — партия единая, из одного месторождения.

— Давайте образец, — коротко сказал Виллем, не вдаваясь в морские байки.

Капитан махнул рукой матросу, и тот принёс небольшой холщовый мешок.