1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Теперь н меня был начальный капитал, статус и официальное прикрытие. Для того, чтобы провернуть дело, мне нужна была своя сеть. Или сеть мадам Арманьяк. В конце концов, мы ведь как-никак гугеноты.

Эпилог. Амстердам, 12 июля 1635 года

В конторе было тепло. Бертран де Монферра отложил перо и размял онемевшие пальцы. Перед ним лежали не счета на зерно и не коносаменты. Перед ним лежало письмо. Он ещё не знал точно, кому оно было адресовано. Возможно, это было письмо самому себе.

Он поднял взгляд. На столе, рядом с бумагами, лежали два ключа. Один — бронзовый, от бюро Якоба. Другой — простой железный, от его собственного подвала на Ахтербургвале, где под половицами, в кованом сундуке, уже лежало две тысячи гульденов. Золото, вырученное от сделки с тюльпанами. Стартовый капитал.

Он встал и подошёл к окну. За стёклами, в серых сумерках, по каналу плыл огонёк — лампа на барже. Он смотрел на него, но видел другое. Не воду и кирпич Амстердама 1635 года.

Он видел строку на экране. Сухую справку в учебнике по экономике: «Тюльпаномания (нидерл. Tulpenmanie) — период в истории Голландии, когда цены на луковицы тюльпанов достигли невероятных высот, а затем катастрофически обрушились. Пик кризиса — 3 февраля 1637 года».

Это было всё. Единственный якорь в океане амнезии. Обрывок знания, застрявший в разбитом черепе, когда падало его тело — тело, которого он не помнил. Он не помнил своего лица, своего имени оттуда. Но он помнил эту дату. Помнил, как читал о ней с лёгкой усмешкой, думая о глупости предков.

Теперь он был тем самым предком. И дата эта горела в его сознании не усмешкой, а холодным, ясным светом маяка в кромешной тьме. Он был единственным человеком в мире, который точно знал, когда наступит конец света. Не для всех. Только для мира, построенного на вере в пёстрые лепестки.

Он отвернулся от окна. Его отражение в тёмном стекле было призрачным, наложившимся на плывущий огонь. Два лица в одном. Лимузенский дворянин с тёмным прошлым. Голландский негоциант с головой, забитой цифрами. И третий — самый глубокий, безликий, безымянный. Тот, кто хранил единственную тайну.

Якоб верил, что Бертран выбрал путь торговли, отгородившись от теней. Мадам Арманьяк считала его своим бесстрастным орудием, связанным обязательствами. Они оба были правы. И оба ошибались.

Его путь лежал не между тенью и светом. Он вёл сквозь самую гущу безумия. Он не собирался ни избегать пузыря, ни слепо в него верить. Он собирался использовать его. Взять его геометрию, его неумолимую логику взлёта и падения, и сделать своим трамплином.

Две тысячи гульденов в сундуке — это было ничто. Пыль. Ему нужен был капитал, который позволил бы изменить саму ткань реальности. Купить не просто дом, а неприкосновенность. Не просто влияние, а свободу. Чтобы ни один Ришелье, ни один Лефранк, ни одна чума не могли до него дотянуться.

План был прост, как клинок. Он подошёл к столу, взял письмо и начал его читать.

«Слушай, добрый господин, в эти времена великого цветочного безумия, когда тюльпаны стоят дороже домов, а контракты на них летают по тавернам и биржам быстрее ветра. У меня для тебя есть хитрая система с почтовыми голубями — сии крылатые вестники, кои несут вести быстрее, нежели всадник на резвом коне или баржа по каналам.

Вот как это работает, милостивый господин.

Голуби твои, обученные и верные, мигом несут вести о ценах в разных городах, а также твои приказания доверенным людям.

Заключаешь договор в дешёвом граде. В Харлеме или Утрехте, где цена на луковицу тюльпана ныне мала — скажем, пятьсот гульденов за контракт на «Вице-короля» — ты бесплатно выписываешь сию бумагу у нотариуса, платёж-то в будущем, как обещание на урожай.

Пересылаешь в град подороже, где тот же контракт ценится в восемьсот гульденов из-за молвы и алчбы купцов. Ты шлёшь сам контракт с курьером, дабы он прибыл скорей, нежели слухи по трактирам.

Там, в богатом граде, предлагаешь оный контракт ниже рыночной цены — за семьсот пятьдесят гульденов вместо восьмисот, но берёшь мзду в 1–5 % наличными монетами, как скромный дар за услугу. Покупатель рад, мнит себя хитрецом, а ты — с полными карманами, без бремени держать товар.

Повторяй, покуда пузырь не лопнет. Делай сие вновь и вновь, по всем городам Голландии, пользуясь разницей в ценах, кои не ровны из-за медленных вестей. А когда, по воле Провидения, или Генеральных штатов, 3 февраля 1637 года все договоры объявят ничтожными, как прошлогодний снег, твои убытки сгинут, а барыши останутся.

Сия схема — как торговля специями меж Ост-Индией и Европой, но быстрее и хитрее. С голубями твоими ты — король арбитража, милостивый сударь, и можешь набить сундуки золотом, покуда глупцы гонятся за ветром. Да хранит тебя Господь от завистников в гильдии!»

Страха не было. Была тишина. Та самая, что наступила после дождя на Амстелской дамбе. Он надел плащ, взял шляпу. На пороге обернулся, бросив последний взгляд на контору — на место, где началась его новая жизнь и где теперь заканчивалась её первая, наивная глава.

Впереди был карнавал. И он шёл на него не как гость, а как главный распорядитель, единственный знающий, когда и как погаснут огни.

Он вышел, тихо закрыв за собой дверь. Тёплый ветер встретил его на набережной, принося с канала запах моря и далёких, невидимых полей, где в оранжереях росли луковицы, судьба которых — сделать его по настоящему богатым человеком. Или разрушить его окончательно.