1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Путь домой лежал через квартал старых складов у Аудезейдс Форбургвал. Днём здесь кипела работа, но сейчас, в густых сумерках, царила мёртвая тишина. Сумрак сгущался между высокими кирпичными фасадами, превращая улицу в тёмный коридор. Единственным светом были редкие масляные фонари у перекрёстков, отбрасывающие колеблющиеся, ненадёжные круги. Воздух пах сыростью, застоявшейся водой и страхом. Страх теперь был частью города, как запах моря.

Я уже почти вышел на свою улицу, когда у меня за спиной хрустнула щебёнка. Не шаг, а именно хруст — неосторожный, поспешный. Я сбросил усталость как хлам. Тело стало лёгким, слух — острым. Я ускорил шаг.

Из тёмного прохода между складами вышли двое, перекрыв путь вперёд. Молодые, крепкие ребята, в грубых куртках. Их лиц было не разглядеть, но позы говорили сами за себя — в них сквозила расслабленная уверенность хищников. Я бросил взгляд назад — третий, пошире в плечах, перекрывал возможное отступление.

— Кошелёк и сумку на землю. Иди и не оглядывайся, — прохрипел с явным немецким акцентом тот, что спереди и левее, с обезображенным оспой лицом.

Грабители. В таком квартале. В такое время. Слишком грубо. Слишком нагло. И слишком много их для простого кошелька.

— Берите, — сказал я и бросил свою сумку с документами ему под ноги. Он инстинктивно взглянул вниз. Этого мгновения мне хватило.

Я рванулся вперёд.

Первый, с оспинами, поднял голову — и моё колено на полном ходу влетело в его солнечное сплетение. Мощный, словно выстрел из пушки, удар, в который вложен вес тела до последнего грамма. Он сложился пополам с хриплым «ууф», выплёвывая воздух. Я не дал ему упасть. Моя левая рука, согнутая в локте, вцепилась в его шею, притянула, а правый локоть, коротко и жёстко, как молоток, обрушился ему на основание черепа. Он рухнул беззвучно.

Я уже разворачивался, слегка отклонившись корпусом назад. Дубинка второго здоровяка просвистела в сантиметрах от моего виска. Я нырнул под его руку и выпрямился. Мой левый локоть, идущий снизу вверх, с хрустом встретился с его нижней челюстью. Его голова запрокинулась. Не давая опомниться, я вцепился в его куртку, резко потянул на себя и вниз, и всадил колено ему в живот, а затем, когда он согнулся, — вторым коленом с выпрыгиванием разбил ему лицо. Он отлетел к стене и сполз по ней, оставляя кровавый след.

На всё ушло несколько секунд. Тело работало само, вспоминая бесчисленные спарринги в душных спортзалах. Это был не благородный бой на шпагах. Это была грязная, эффективная механика причинения боли самым доступным способом — локтями и коленями.

Сзади, с тяжёлым топотом, нёсся третий. Самый крупный. Он нанёс размашистый удар кулаком. Я принял его на предплечье, смягчив, и тут же, используя его инерцию, вошёл в клинч. Мои руки обхватили его шею, я прижался всем телом, лишив его пространства для замаха. Он рванулся, пытаясь сбросить. Я позволил — и как только он отклонился назад, моё правое колено со всей силы врезалось ему в бедро, по нерву. Его нога подкосилась. Он зарычал от боли и ярости, пытаясь схватить меня. Я отпустил клинч, отшатнулся на полшага и нанёс низкий, сбивающий удар голенью по его опорной ноге. Он потерял равновесие и рухнул на одно колено.

Теперь он был ниже. Я схватил его за волосы, резко дёрнул голову вниз и встретил её своим коленом, летящим навстречу. Раздался тупой, влажный звук. Он замер, затем медленно, как срубленное дерево, повалился набок.

Тишина. Только моё хриплое дыхание и стоны первого, который начинал приходить в себя. Вся схватка длилась не больше двадцати секунд. Старый добрый муай-тай. Никаких правил. Только локти, колени, и жёсткий расчёт.

Я вытер рукавом кровь с губ — я сам прикусил её при ударе локтем. Мышцы ныли от напряжения, голень и колени побаливали. Но я стоял на ногах.

Я подобрал свою сумку и осмотрелся. Один — с разбитым лицом и, возможно, сотрясением. Другой — с развороченной челюстью. Третий — с разбитым носом и выбитыми зубами. Ни одного смертельного ранения. Грабители? Что-то было не так. Не было ножей, они не рвались убивать. Они хотели окружить, повалить, избить. Запугать. Сломать что-то — руку, ногу, рёбра, оставить калекой.

Это было послание от Лефранка. Или от того, кто стоял за ним. Для меня это не было вопросом.

Только выйдя на освещённую набережную Кайзерхейде, где ещё бродили редкие прохожие, я позволил себе остановиться и прислониться к фонарному столбу. Дрожь била меня мелким, неконтролируемым ознобом — не от страха, а от выброшенного в кровь адреналина. Я осмотрел себя. Ушибы, ссадины, порванный воротник. Ничего смертельного. Но послание было яснее ясного. Они показали, что могут дотянуться. Что я не в безопасности. Ни на улице, ни, возможно, даже в собственной конторе.

Я отправился не домой. Я пошёл к своему складу. Сторож, старик Михил, поднял бровь, увидев моё лицо.

— Встретился с не теми людьми, — хрипло сказал я.

— В наши дни это легко, — пробурчал он, не задавая лишних вопросов. — Воды принести? Уксуса для промывки?

— Уксуса. И никому ни слова.

В небольшой каморке сторожа, при свете сальной свечи, я обработал ссадины едкой уксусной водой, стиснув зубы от жжения. Каждый ушиб, каждая царапина говорили со мной на языке чистой, животной боли. Это был другой Амстердам. Не город бирж и контрактов, а город тёмных переулков и громил с немецким акцентом.

Я вышел и поднялся на второй этаж склада. В пустом, тёмном пространстве, пахнущем деревом и пылью, я наконец дал волю ярости. Безмолвный крик исказил моё лицо. Я ударил кулаком по массивной дубовой балке. Они думали, что запугают. Что же, они ошиблись. Они перевели конфликт из области слов и денег в область крови и боли. И это была область, в которой настоящий я, не Бертран де Монферра, не намерен был уступать.

Я дал себе слово, что найду способ ответить. Не как жертва, которой преподали урок. А как человек, который слишком дорого обойдётся тем, кто решил его сломать. Чума может быть безлика. Но люди, которые напали на меня сегодня, у них теперь есть лицо. Вернее, сломанные носы, челюсти и выбитые зубы, по которым их можно будет найти.

Я потушил свечу. В темноте склада было тихо и безопасно. Здесь были мои стены, моё зерно. И теперь здесь, в этой темноте, родилась моя новая, твёрдая как сталь, решимость.

Следующее утро выдалось на редкость тихим и