1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

— Что делает умный капитан, увидев на горизонте тучу? — она снова взяла веер и резко взмахнула им, разрезая тяжёлый воздух. — Он или ищет убежище, или готовит корабль к шторму. Расскажите Якобу ван Дейку. У него нюх на катастрофы лучше, чем у корабельных крыс. И скажите Пьеру, — она запнулась, и в её голосе впервые прозвучала не деловая озабоченность, а человеческая тревога, — скажите Пьеру, чтобы он был осторожен. Теперь любое перемещение людей, любые сети могут стать смертельной ловушкой. И не только из-за болезни.

Я понял. Речь шла о тайных маршрутах гугенотов. Чума вызовет ужесточение контроля на дорогах, подозрительность, доносы. Их хрупкая система спасения могла быть раздавлена между молотом эпидемии и наковальней страха.

— Я передам, — встал я. Мне нестерпимо хотелось выйти из этой тихой, наполненной смертельным знанием комнаты на солнечный свет.

На улице солнце ударило в глаза, но не согрело. Я шёл по набережной, и казалось, что привычный гул города — крики торговцев, скрип блоков, гул голосов — звучит приглушённо, как из-за толстого стекла. Я смотрел на лица прохожих — бородатого грузчика, смеющуюся парочку, важного бюргера. Они ещё ничего не знали. Их мир стоял на твёрдой почве. Но под этой почвой уже ползла, шевелясь, тёмная, слепая сила.

В конторе Якоб и Пьер как раз заканчивали обсуждение поставок польской пшеницы через Гданьск. Я вошёл, закрыл дверь и, не дожидаясь вопросов, пересказал всё, что услышал.

Рассказывал сухо, как доклад, опуская лишь прямое указание на гугенотские сети, но давая понять, что опасность касается всех путей. Когда я произнёс «Лейден», Пьер Мартель резко поднял голову. Его лицо стало каменным.

Якоб слушал, не перебивая. Когда я закончил, он несколько минут сидел молча, уставившись в точку на столе, где лежал образец пшеничного зерна.

— Чума, — наконец произнёс он без эмоций, просто констатируя факт, как и погоду, или курс векселя в Гамбурге. — Старейший и самый могущественный партнёр в нашей торговле. И самый непредсказуемый.

— Паника на бирже неизбежна, — сказал Пьер хрипло. — Надо выводить активы из морской торговли. Особенно с югом.

— Не только, — поправил его Якоб. — Паника ударит по всему, что связано с перемещением товаров. Но, — он потёр переносицу, — она же создаст спрос. На определённые товары.

Его ум, как хорошо смазанный механизм, уже начал просчитывать последствия.

— Вино. Люди не перестанут пить, скорее наоборот. Чума идёт из Германии, цены на рейнское взлетят до небес. Пряности и благовония. Ладан, мирра, уксус для очищения воздуха, ароматические масла, дёготь, воск и специи. Зерно. Если начнутся карантины и перебои с поставками, цена на хлеб подскочит. Наше польское зерно, — он посмотрел на образец. — Его надо не продавать сейчас, а хранить. Складировать. В сухом, безопасном месте.

Мой взгляд встретился с его. «Склад номер семь», — прочитал я в его глазах. Сухой подвал. Для зерна — лучше не найти.

— Виллем уже на бирже? — спросил Якоб.

— Да.

— Найдите его. Пусть немедленно начинает продавать все контракты, все что у нас есть по южным направлениям. Французские вина, прованское масло, лионский шёлк. Продавать по любой цене, лишь бы избавиться от обязательств. Мы должны быть готовы увеличить закупки зерна.

Работа закипела. Я писал письма контрагентам, выводя чёткие, уверенные строки, которые лгали о нашем спокойствии. Пьер ушёл, чтобы через доверенных людей передать сигнал о приостановке всех операций. Виллем вернулся с биржи бледный — слухи уже поползли, как дым, цены на южные товары дрогнули, но пока ещё держались.

До того, как закончился этот неспокойный рабочий день, я не выдержал и зашёл к Якобу. Он сидел, изучая один из счетов.

— Что вы намерены делать? Я имею в виду вашу семью. Элизу, вашего будущего ребёнка, — у меня неожиданно сел голос. Я вдруг понял, что моё знание из 21 века о том, что такое чума, сейчас абсолютно бесполезно. Да и не знал я ничего, что могло бы оказаться полезным.

Якоб оторвался от бумаги и посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом.

— Десять лет назад чума выкосила здесь, в Амстердаме, каждого десятого. Люди умирали целыми кварталами. Это было тяжёлое время, но город справился.

Он подумал ещё немного и добавил:

— Я тогда сделал своё состояние. Людям не смотря ни на что нужны вино, пряности и зерно. Элиза. Я отправлю её и большинство слуг в Бемстер, на ферму. Это польдерные земли, там на мили никого из соседей. Думаю, Пьеру лучше находиться там же. С торговлей сукном в любом случае придётся подождать, лучше если он присмотрит за хозяйством. Что касается тебя…

— Я остаюсь. Просто думаю вам надо знать, — я на миг запнулся. Вот как ему сказать? Привет, я из будущего, большой спец по чуме и всему такому. — Чуму переносят крысы, блохи и заражённые люди.

— Сведения от твоих друзей из Сорбонны? — было не понятно, шутит он или серьёзен. — Что же, в таком случае нам надо будет укрепить подвалы и купить побольше крысиной отравы. А также полыни и лавандового масла против блох. Заражёнными людьми займётся Городской совет, у них в этом большой опыт, уж ты мне поверь.

К вечеру я снова оказался на своём складе на Ахтербургвал. Приказчик ушёл. Сторож, хмурый старик, сидел у открытых ворот, курил трубку и смотрел на воду.

— Будут новые грузы? — спросил он, не оборачиваясь.

— Будут, — ответил я. — Но другие. Зерно. Много зерна.

Он кивнул, как будто так и должно быть.

— Подвал сухой. Крысы есть, но мы их выкурим.

— Да, закупите побольше крысиной отравы. Чума на подходе.

Я поднялся на второй этаж. Пустота здесь теперь казалась не безжизненной, а полной возможностей. Этим кирпичным стенам, этому сухому подвалу было всё равно, что творится наверху — война, чума, биржевая лихорадка. Они просто стояли. Твёрдо и неподвижно.

Я посмотрел в пыльное окно. Над крышами Амстердама сгущались сизые сумерки. Город зажигал первые огни. Он ещё не знал, что на пороге его дома уже стоит незваный гость, древний и беспощадный. Вернее, некоторые уже знали. И готовились к шторму, который не был ни попутным, ни встречным. Он был тихим, невидимым и всепожирающим.

На следующий день в конторе воцарилась лихорадочная, но организованная суета. Скрипели перья, хлопали конторские книги. Вдруг дверь резко распахнулась, и на пороге возникла знакомая, но до неузнаваемости изменившаяся фигура. Это был Мартен ван де Схельте, цветовод из Харлема. Его одежда, обычно опрятная, хоть и запачканная землёй, сейчас была в пыли и помята. Его лицо посерело от усталости и чего-то ещё, возможно страха,