1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

не шерстью и чернилами, а жареным луком, дешёвым табаком и стоячей водой в канавах. Здесь кричали не о войне и ценах. Здесь кричали дети, гоняя по мостовой обруч. Здесь старуха на пороге вытряхивала половик, и пыль висела в луче света, как взвесь мельчайшего пепла.

Я купил у уличного торговца селёдку, завёрнутую в ломоть белого хлеба. Я ел, стоя у воды, и смотрел, как к причалу медленно, почти покорно, подходит баржа с торфом. Грузчики, сгорбленные под тяжестью, молча шли по шаткому трапу. Их движения были отточены до автоматизма, до полного отсутствия мысли. Они были похожи на части одного огромного уставшего механизма. Механизма, который работает независимо от того, кто там в Гааге что подписал.

И я вдруг поймал себя на мысли, что завидую им. Их усталость была простой, физической. Её можно было смыть кружкой пива и сном и начать завтрашний день с чистого листа.

Потом я увидел наёмников. Они выходили из пивнушки на углу, человек десять. Высокие, плечистые, в потёртых кафтанах иноземного покроя. У них были обветренные, жёсткие лица. Они говорили громко, хрипло, и речь их была чужой и резала слух. То гортанный немецкий, то фразы на каком-то северном наречии. Это были те самые ребята, которые воевали вместо достопочтенных голландских бюргеров за независимость Генеральных Штатов. Шведы, гессенцы, бог знает кто ещё. Они шли, немного пошатываясь, заполняя собой узкую улицу. Местные жители небрежно уступали им дорогу, не со страхом, а с лёгким, привычным игнорированием, как уступают место разлитой луже.

Один из них остановился и облокотился о перила моста, глядя не на воду, а куда-то внутрь себя. Он не видел ни детей, ни канала, ни заката. Он видел, наверное, дорожную грязь, костры на привалах, или строй вражеских пик. Они находились здесь, в сердце сытого Амстердама, временно. Как запасная деталь, которую вот-вот повезут к месту поломки. Здешний механизм — торгашеский, финансовый — производил в том числе и такие детали. Покупал их на деньги от продажи шерсти и страховых полисов и отправлял на юг и на запад, чтобы они ломали и убивали другой, враждебный механизм. И от той работы пахло не жареным луком. От неё пахло дымом, порохом и кровью.

Они прошли мимо, и их грубые голоса растворились в вечернем гуле. Я бросил огрызок хлеба в воду. За ним тут же устремилась тень — большая, скользкая рыбина, должно быть угорь. Всплеска не было. Просто жирное пятно на багровой воде, которое тут же разошлось и исчезло.

Я повернулся и пошёл домой, чувствуя, как последние отблески меди на воде гаснут. Весь этот день — война, страховые полисы, контракты — был одним большим, стремительным погружением в шторм. Он надувал паруса нашей торговли и открывал новые пути. Но где-то там, в этой набирающей силу буре, нас уже поджидали молнии.

Глава 14. Июнь 1635. Инвестиция

Июнь в Амстердаме пах нагретой смолой, солёной морской сыростью и ароматом цветущих лип. В конторе на Кейзерсграхте царило сдержанное, но от того лишь более приятное настроение, возникающее после завершения крупного предприятия.

Сделка с тем самым Лефевром из Нанта, крючок которому я забросил в майском письме, оформилась и совершилась с безупречной чёткостью военного манёвра. Это была та самая алхимия, которой Якоб ван Дейк обучал меня с первого дня — превращение риска и информации в чистую прибыль. Испанская шерсть, доставленная нами под тосканским флагом через блокированный на бумаге Бискайский залив, была переработана на французских мануфактурах Лефевра в превосходное сукно. Уже как наш товар, оно на датских кораблях отправилось в Амстердам, затем на баржах в Харлем, где мастера, рекомендованные нашим знакомым маклером ван Стейном, окрасили его в глубокий, стойкий «голландский кармин». В Харлеме красили по-особому — в кошениль добавляли оловянную протраву, что давало особенно яркий, насыщенный алый цвет с оранжевым оттенком, который был намного ярче и устойчивее других. Этот цвет был невероятно популярен и ценился знатью по всей Европе.

Логистика, финансирование, контроль качества — все нити этой сложной операции сходились в нашем кабинете. И теперь, когда последняя партия окрашенного сукна была принята инспектором Ост-Индийской компании, настало время подвести итоги.

Якоб положил передо мной на стол два документа. Первый — сводный финансовый отчёт по сделке. Цифры застыли в своём строгом порядке — закупочная цена, транспортные издержки, доля Лефевра, оплата труда красильщиков, страховые премии. А также прочие непредвиденные расходы — взятки таможенниками, подарки нужным людям и прочее. И внизу, под жирной чертой, итог — чистая прибыль конторы 20 000 гульденов.

— Уже подсчитал свою долю? — спросил Якоб, откидываясь в кресле. В уголке его глаза притаилась едва заметная искорка — не улыбка, а знак глубочайшего профессионального удовлетворения.

Два процента от двадцати тысяч.

— Четыреста гульденов.

Сумма, за которую где-нибудь во Франции можно было купить небольшой дом. Год жалованья опытного цехового мастера. Больше, чем мой годовой оклад.

— Именно, — подтвердил Якоб. Он открыл ящик стола и вынул не привычный кошелёк, а аккуратный, туго набитый кожаный мешок. Сургучная печать на шнурке была нашей, конторской. Звук, с которым мешок опустился на отчёт поверх цифры «20 000», был глухим, металлическим, неоспоримо вещественным. — Твоя доля. Ты связал все концы и вёл переписку. Хорошая работа. Получай.

Я взял мешок. Тяжесть его была приятной и чуждой одновременно. Почти пять килограмм серебряных монет. Это была не просто премия. Это был первый серьёзный плод, сорванный мной в этом новом мире. Воображение в голове рисовало образы — потные лица красильщиков в Харлемских мастерских, упрямые лица моряков на причале Кадиса, хищная ухмылка Лефевра, читающего моё письмо в Нанте. Все они, сами того не зная, вложили частицу в этот вес.

— Спасибо, господин ван Дейк, — произнёс я, и голос прозвучал чуть хрипло.

— Не благодари, — отмахнулся он. — Это деловой принцип. Ты принёс деньги — получил свою часть. Теперь иди, положи это в надёжное место. И подумай, — он задержал меня взглядом. — Деньги у умного человека должны работать. Четыреста гульденов, положенные в сундук, к следующему году так и останутся четырьмястами гульденами. А вложенные с умом — могут принести прибыль. Выбор за тобой.

Он снова углубился в бумаги, всем видом показывая, что разговор окончен. Дело сделано, пора двигаться дальше.

Вечером за ужином Якоб поднял на меня взгляд.

— Кстати, о Харлеме. Тебе снова придётся съездить, навестить нашего маклера. Завтра с утра. Отдай ему вот это, скромная премия, — он придвинул ко мне небольшой кожаный кошелёк.

— Хорошо, — кивнул я. —