1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

— А если мне понадобится место для своих товаров? — спросил я.

— Заключишь договор сам с собой и будешь платить аренду в общую кассу, — усмехнулся ван Ост. — По сниженной ставке, разумеется. Но место всегда найдётся.

Сделка была оформлена у нотариуса на Дамраке. Документ на плотной пергаментной бумаге, испещрённый латинскими и голландскими формулировками, подтверждал, что Бертран де Монферра, купец, владеет одной третью склада под номером 7 по каналу Аудезейдс Ахтербургвал, со всеми вытекающими правами и обязанностями. Я расписался, поставил печать, теперь у меня была своя печать, с латинской буквой «M», и отсчитал пятьсот гульденов. Звук монет, пересыпаемых в ларец ван Оста, отозвался в душе не потерей, а странным, твёрдым спокойствием.

Вечером я вернулся к своему новому владению. Сторож, хмурый старик с трубкой, кивнул мне, уже зная в лицо нового хозяина. Я прошёлся по пустовавшему второму этажу. Сквозь пыльные окна лился свет заходящего солнца, золотя облака пыли. Где-то внизу, на воде, скрипели уключины проходящей баржи.

Дневная жара ещё держалась в воздухе, но в толще кирпичных стен ощущалась приятная прохлада. Она чувствовалось кожей за полшага. Воздух под сводами был неподвижным. Внизу, у открытых ворот, два грузчика вкатывали последнюю бочку. Металлические обода с глухим стуком цепляли за трап. «Пошла!» — прорычал один, и бочка тяжко перекатила порог.

Рядом, при свете масляного фонаря, стоял приказчик — тощий человек с запачканным фартуком. В одной руке он сжимал перо, другой прижимал к бочке раскрытый гроссбух. Он тыкал пером в воздух, сверяя номер на бочке с записью, его губы шевелились беззвучно. Увидев меня, он кивнул коротко, по-деловому, и снова уткнулся в записи. Чернильница из воловьей кожи болталась у него на поясе.

Я стоял наверху, оперевшись о стену. Кирпич под ладонью был слегка прохладным. Шершавая поверхность, неровный раствор. Снизу доносился скрип пера по бумаге, бормотание цифр, звонкий стук — приказчик отбивал перо о железный обруч, чтобы стряхнуть песок.

Вот и все. Пустота, наполненная теплом уже ушедшего дня и запахом глины. Стены, которые впитали прохладу. Приказчик, который считает бочки. Место, которое работает. Ничего лишнего. Девять гульденов в месяц. Место для будущего груза. И титул в деловом мире — не просто «клерк ван Дейка», а «совладелец недвижимости на Ахтербургвал». Это было меньше, чем звучное «Адмирал» в мире тюльпанов, но несравненно прочнее. В этой инвестиции не было азарта. Было только терпение — то самое, о котором говорили Якоб и старый цветовод.

Когда я рассказал о сделке за ужином, Якоб лишь кивнул, но в его глазах я увидел то самое выражение, которое бывает у мастера, когда ученик впервые применяет урок на практике.

— Склад у ван Оста — это хорошее вложение. Надёжное, — он подцепил вилкой кусок мяса. — Теперь ты на пути к тому, чтобы стать настоящим бюргером. Только не забудь платить налоги вовремя. Городские власти не любят просрочек.

— А я рада, — сказала Элиза. — Теперь у вас есть что-то своё. Основа.

— За камень, который тонет медленнее, чем корабль, — поднял бокал Якоб.

Я пригубил вино, чувствуя, как внутри затихает знакомое беспокойство странника без корней. Корней, в прямом смысле, у меня здесь не было и не могло быть. Но теперь у меня был якорь. Первая, крошечная, но неоспоримо моя частица этого нового мира.

Глава 15. Июнь 1635. Чума

Июньский зной в Амстердаме стал влажным и тяжёлым. Воздух над каналами, обычно подвижный и солёный, застыл, наполнившись запахами, которые в иное время уносил ветер. Даже липы на Херенграхте, казалось, цвели в этой духоте с едва выносимой интенсивностью.

В такую погоду новости приходят медленно и тонут в летней апатии. Но не все. Я зашёл в лавку мадам Арманьяк, чтобы передать очередную благодарность от Пьера Мартеля — на этот раз в виде крошечного флакона розовой турецкой воды. Лавка была пуста, и хозяйка сидела не за работой, а у приоткрытого окна, с веером в неподвижной руке. Её лицо, обычно собранное в маску ироничной отстранённости, казалось усталым.

— Месье Бертран, — произнесла она, не поворачивая головы. — Закройте дверь на засов, если не трудно. И подойдите сюда.

Я выполнил просьбу. Она отложила веер и жестом указала на стул рядом.

— Ваш подарок — как глоток прохлады в такую душную погоду. Поблагодарите месье Мартеля. Но сегодня у меня для вас новости не о моде на сукно.

Она помолчала, глядя в окно на пустынную в полдень улицу.

— Из Нюрнберга прибыл один человек. Врач, молодой француз, ученик тех, кто верит не в гуморы Галена, а в исследования, как его, ван Гельмонта. Он привёз с собой не товар, а рассказ.

Мадам Арманьяк обернулась ко мне. В её глазах не было страха. Была холодная, отточенная рассудительность.

— Нюрнберг заполнен беженцами. Там начался мор. Лихорадка, чёрные бубоны под мышками, смерть на третий день. Городские власти объявили, что это горячка от испорченного мяса. Но люди бегут из города. В основном на север, вдоль Рейна. По дороге в Голландию врач слышал схожие рассказы — из Венеции, из Милана, из Тулузы. Пока это ещё не эпидемия, а всего лишь искорки. Но искорки в сухой соломе.

Я слушал, и внутри всё сжималось в холодный ком. Чума. Слово, которое не произносили вслух, висело в воздухе между нами.

— Почему вы рассказываете это мне? — спросил я тихо.

Она наклонилась ближе, и её шёпот стал едва слышным.

— Один мой знакомый на днях вернулся из Лейдена. Он говорил там с трактирщиком. И трактирщик, жалуясь на дела, обмолвился, что на прошлой неделе в беднейшем квартале, у кожевенных заводов, разом умерла вся семья — мать, отец, трое детей. Со схожими признаками. Она идёт по торговым путям. Как и всегда.

Тишина в лавке стала густой, как смола. Снаружи доносился лишь ленивый крик чайки.

— Лейден, — прошептал я. Всего день пути по каналу.

— Именно, — кивнула мадам Арманьяк. — Теперь вы понимаете. Это не война, которую можно просчитать. Это слепая сила. Она не различает католиков и гугенотов, испанцев и голландцев, купцов и нищих. Она сожрёт и корабли, и грузы, и долги, и надежды. На бирже начнётся паника. Первым делом рухнут цены на товары из южных портов — французские вина, прованские ткани, испанские фрукты. Потом — на всё, что связано с портами вообще.

Её анализ был безжалостно точен. Я представлял себе это — крики на бирже, векселя, превращающиеся в пыль, корабли, застрявшие на карантине, склады, полные товара, который никто не купит.

— Что