1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

— А «Семпер Августус»? — спросил я.

Каспар присвистнул, достал из кармана отдельный, аккуратно сложенный листок.

— Это отдельная вселенная. Здесь счёт не на десятки. На штуки. Вот, смотри. В понедельник — сделка на пол-луковицы «Семпер Августус». Да, они и половинками торгуют, — 265 гульденов. Промис. Во вторник — права на эту половину переуступлены новому лицу за 267. В среду, — он ткнул пальцем в последнюю запись, — новый контракт. Уже на 270 гульденов. За три дня. И все на одну и ту же, вероятно, несуществующую ещё половинку луковицы, которая, если и родится, то в саду у какого-нибудь ван дер Эйка под Харлемом.

Цифры оглушали. 270 гульденов. На эти деньги семье ремесленника можно было прожить несколько лет в достатке. И все это — за обещание на клочке бумаги.

Я вышел из таверны в серые тоскливые сумерки. Полученное знание требовало осмысления, и для этого нужен был воздух, даже если он был отравлен гарью. Я не пошёл домой. Я поднялся на самый верхний ярус Западной церковной башни. Заплатив сторожу несколько стюйверов, я остался один на ветру, нависавшем над городом.

Отсюда, с высоты, Амстердам марта 1635 года был похож на гигантскую гравюру, выполненную в двух цветах — свинцово-сером и грязно-коричневом. Крыши, каналы, церковные шпили — все тонуло в сырой мгле. Лишь кое-где в окнах зажигались жёлтые точки свечей, такие же тусклые, как и этот день. Город казался замершим, подавленным, погруженным в спячку ожидания. Казалось, вся его энергия, весь его знаменитый динамизм, все это ушло под землю — или, вернее, в те душные таверны, где в это самое время при свете сальных свечей рождались и умирали на бумаге целые состояния.

Там, внизу, в этой невидимой спячке, зрела невидимая лихорадка. Та самая «торговля ветром», которую презирал Якоб. Но теперь я видел её механизм. Это была не абстракция. Это была конкретная, прописанная в промисах, система. Система, в которой Каспар вёл протокол, а я становился архивариусом её безумия.

Я достал из кармана один из листков Каспара. Ветер старался вырвать его, но я крепко держал. Цифры «270 gl. — Семпер Августус» казались насмешкой над всем, что было внизу — над тяжёлой работой красильщиков в Харлеме, над рисками купцов, отправляющих корабли в Индию, над честным ремеслом Пьера Мартеля. Целая мастерская могла месяц работать, чтобы заработать сумму, за которую сейчас торговалось право на половину несуществующей луковицы.

Я спустился вниз, в наступающую темноту. У подножия башни, на площади, толкались разносчики, закрывались лавки. Звякали монеты, передавались настоящие товары — селёдка, сыр, глиняные горшки. Это был один Амстердам — тяжёлый, материальный, пахнущий рыбой и дымом.

А где-то в двухстах шагах отсюда, в «Гербе Кельна», уже зажигали свечи для другого Амстердама — невесомого, пахнущего жадностью и дешёвым вином. В городе было две погоды, одна — на улице, другая — в умах.

Вечером я сидел в своей комнатке. На столе передо мной лежала стопка записок Каспара о тюльпанах. Я развернул последнюю записку и начал составлять свою собственную сводку. «Свитсер» стабильны на 16–17, «Гауда» колеблется между 11 и 14, «Вице-король» рвётся вверх — уже 50, «Семпер Августус» — своя вселенная, от 500 до 800. Цепочки промисов. Сеть доверия к воздуху.

Весь этот колосс держался на одном — на вере в то, что завтрашний покупатель будет. Цепочка должна была тянуться бесконечно. Но что, если вера дрогнет? Что, если кто-то в цепочке захочет получить реальную луковицу?

Малейшая трещина — и вся эта хрустальная пирамида рассыпется. Я сидел в тишине, слушая, как дождь стучит по подоконнику, и понимал, что пока что у меня есть только лишь источник информации. Теперь мне надо было найти точку приложения силы. Ту самую, где можно было бы заработать на этом безумии.

Глава 13. Май 1635. Война как фактор торговли

Майский день 1635 года проходил в Амстердаме своим чередом — шкиперы на Кайзерхейде сверяли манифесты, грузчики на причалах вкатывали в трюмы бочки с сельдью, а в конторах на Херенграхте скрипели перья, выводя цифры в корабельных журналах и страховых полисах. Воздух пах речной водой, дёгтем, свежеспиленным деревом и весной.

Этот день перерезала резкая дробь копыт по булыжникам Дамрака. Гонец в запылённом синем плаще с гербом провинции Голландия на отвороте, не сбавляя ход своей лошади даже на полном людей мосту, выкрикивал на ходу одно слово, которое заставляло прохожих оборачиваться и провожать его взглядом: «Депеши! Срочные депеши из Гааги!»

Амстердамские печатники отреагировали почти мгновенно. Уже через несколько часов улицы заполнили торговцы газетами, которые во всю глотку радостно орали что Франция вступила в войну на нашей стороне. Газеты расхватывали как горячие пирожки. Я выскочил из нашей конторы, купил одну и влетел в кабинет Якоба ван Дейка.

Якоб разбирал образцы — грубые, пахучие мотки шерсти. Английская, с клеймами йоркширских и кентских торговых гильдий. Испанская мериносовая, доставленная через десяток нейтральных портов и подкупленных таможенников. Голландская, годная разве что на грубое солдатское сукно.

Я протянул ему отпечатанный листок.

— Срочно позови Пьера, — бросил он мне, едва взглянув на новости.

Когда мы вошли в кабинет, Якоб стоял возле окна, наблюдая за разгрузкой угольной баржи на канале.

— Франция вступила в войну официально, — произнёс он без предисловий. — Войска перешли границу Испанских Нидерландов у Шарлеруа.

Пьер Мартель, знавший цену каждому клубку шерсти на том столе, первый понял.

— Наша испанская шерсть. Через Кадис и Бильбао…

— Пути могут быть перерезаны, — кивнул Якоб, поворачиваясь. На его лице не было ни паники, ни торжества. Была сосредоточенность шахматиста, увидевшего неожиданный ход противника.

Он подошёл к столу, взял в руки испанский образец, потёр его между пальцами.

— Качество испанской шерсти бесспорно. Но кто знает что теперь будет с ценой и поставками?

— Англия? — тихо сказал я.

Якоб бросил на меня оценивающий взгляд.

— Англия, — произнёс он задумчиво. — Наш старый ненадёжный так называемый друг. Который в любой момент может запретить вывоз шерсти, чтобы удавить нашу промышленность. Но сегодня… Сегодня они будут рады нашим гульденам. Купцы в Грейвзенде и Халле уже потирают руки. Цена взлетит процентов на тридцать. Может, на пятьдесят.

Он ещё раз взглянул на образцы.

— Но есть и хорошая новость. Теперь у испанского флота и дюнкеркских каперов есть новый, мощный враг в Ла-Манше. Путь из Лондона и Ипсвича в Амстердам станет безопаснее. Страховка на английские конвои должна упасть, — он прищурился — А вот наша балтийская торговля… Испанцам теперь не до Зунда.