1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

И вот, когда ноги уже начали привычно ныть от однообразного усилия, а лицо задубело от мороза, на горизонте, над бескрайней белизной полей, возник силуэт города. Это был Харлем. Проступили острые зубцы городских стен и бастионов. Над всем царила одна неоспоримая доминанта — массивная, суровая башня Гроте Керк, церкви Святого Бавона. Замёрзшие рвы у городских стен были заметены снегом. Прямо передо мной, перекинувшись аркой через рукав канала, встали Амстердамские ворота. Ледяная дорога проходила прямо под ними.

Я притормозил, подняв фонтан ледяной крошки, и отдышался. Позади остались два часа пути, ветра и бескрайних белых просторов. Впереди меня ждал город ткачей, пивоваров и художников. Я протёр лицо варежкой, поправил ранец и, оттолкнувшись, скользнул под свод.

За Амстердамскими воротами я окунулся в мир, одновременно знакомый и чужой. Харлем тоже был городом каналов, но его ритм был другим — менее суетливым, более сосредоточенным. Здесь, на окраинах, находились многочисленные красильни.

Мой первый визит был к маклеру Арману ван Стейну. Его контора располагалась на Гротемаркт, в тени все той же башни церкви Святого Бавона. Ван Стейн оказался человеком средних лет, с настороженными, слегка прищуренными глазами, которые изучали меня с профессиональной отстранённостью, пока я вручал ему рекомендательное письмо Якоба. Печать он осмотрел особенно тщательно — провёл пальцем по сургучу, поднёс к свету. Его лёгкая подозрительность сменилась кипучей энергией после того, как в его руки переместился небольшой, но внушительный кожаный мешочек с монетами.

— Господин ван Дейк пишет, что вы исследуете возможности для нового торгового направления, — произнёс он. — Харлем, конечно, подходящее место. Наша вода из дюн, земля, все это идеально для окрашивания тканей. Но вы не найдёте здесь дешёвых услуг. Вы найдёте качество.

— Это именно то, что мне надо, — ответил я, повторяя заученную легенду. — Я планирую наладить поставки окрашенного сукна высшего сорта во Францию. Мне нужны надёжные мастера, способные давать стабильный цвет, партию за партией.

Ван Стейн кивнул, удовлетворённый моим тоном.

— Тогда начнём с нужных вам имён. Я сопровожу вас к мастерам. Но предупреждаю сразу — заказов у них много. Они работают на старых, проверенных заказчиков из Амстердама и Лейдена. Для того, чтобы они взяли нового, особенно иностранца, вам нужно будет предложить не только хорошие деньги, но и убедительные гарантии объёма. И проявить глубокое понимание дела.

Он встал и подошёл к окну.

— Идёмте. Сначала я покажу вам не мастерские, а склады. Чтобы вы понимали, с чем имеете дело.

Мы вышли на мороз. Ван Стейн повёл меня к району печей и мельниц возле старого русла реки. Воздух здесь был наполнен скрипом жерновов, стуком молотков, приглушённым гулом мастерских. Мы зашли на обширный складской двор под вывеской «Ван Рейн и сын. Красители».

— Здесь торгуют красочными материалами, — пояснил ван Стейн. — Это сердце красильного дела. Без понимания этого — все разговоры с мастерами не имеют смысла.

Внутри царил хаос ароматов, горьких, пряных, терпких. Мешки, бочки, тюки. Ван Стейн, как экскурсовод в музее диковин, вёл меня между рядами.

— Вот — бразильское дерево, фернамбуко. Видите цвет? — Он отломал небольшую щепку. Внутри древесина была яркой оранжево-красной. — Оно даёт алый, но нестойкий цвет. Его часто подмешивают к кошенили для объёма и выдают за чистый продукт. Хороший мастер использует его только для фона или дешёвых тканей.

Он перешёл к следующему тюку, из которого выглядывали синеватые комки.

— Вот это — индиго. Настоящая японская, доставлена через Батавию. Цена — как у серебра. — Он растёр комок между пальцами, показал глубокий, почти фиолетовый синий след. — А это — вайда. Наша, европейская. Дешевле в десять раз. Цвет бледнее, тусклее. Но разница проявится только в сравнении двух кусков ткани, вывешенных на солнце на месяц. Один останется синим, второй — позеленеет и выцветет.

Далее следовали корни марены для розовато-красного, кора дуба для чёрного. Маленькие высушенные жучки — кошениль. Их растирали в порошок, дававший тот самый «голландский кармин», который так дорого стоил и так часто подделывался.

— Мастер определяется не только умением красить ткань, — сказал ван Стейн, когда мы покидали склад. — Он определяется тем, какое сырье он покупает. Попросите на складах назвать имена мастеров, которые берут японское индиго и чистую кошениль. Это будет ваш первый список. Те, кто покупает вайду и фернамбуко — ваш второй. И никогда их не смешивайте.

Посещение мастерских растянулось на несколько дней. Ван Стейн представлял меня очередному мастеру, устраивал обзорную экскурсию, объяснял основные моменты и откланивался. Все остальное время до сумерек я проводил в мастерской — смотрел, спрашивал, собирал информацию по опроснику, который для меня составили мои боссы. Мастера не возражали, такой дотошный подход к делу внушал им уважение.

Вечерами я возвращался в скромную, но чистую комнату в трактире «У Белой чайки» на Гротемаркт. Сидя у печки, я записывал все в тетрадь. Это был сухой, технический, беспристрастный отчёт. Я заполнял страницу за страницей, прикладывая мелкие образцы сукна, аккуратно пришитые ниткой.

За те полгода, что я прожил в Амстердаме, я успел узнать, что Харлем — один из центров разведения тюльпанов, сочетающий идеальный климат и почвы. Я решил воспользоваться расположением маклера ван Стейна, довольного моей хваткой и, вероятно, размером своего вознаграждения, и предложил расширить круг моих знакомств.

— Знаете, — сказал я за утренней кружкой пива. — Я интересуетесь определёнными товарами. Сукно, краски. Но есть нечто иное. Цветы. Местные тюльпаны. Некоторые из них ценятся порой выше золота. Я хотел бы взглянуть и на эту сторону Харлема.

Ван Стейн хмыкнул и понимающе кивнул головой. Так я оказался в тёплой, пропахшей влажной землёй и чем-то сладковатым оранжерее на окраине города. Меня представили Мартену ван де Схельте, цветоводу. Он был не похож на крестьянина — скорее на учёного или аптекаря — худощавый, с подслеповатыми глазами и руками, покрытыми тонкими шрамами от шипов и садового ножа.

— Месье де Монферра, вы как я понимаю, из Франции? — спросил он, оглядывая меня с вежливым любопытством. Его голос звучал так, как будто он привык разговаривать с растениями. — Ван Стейн говорит, что вас может заинтересовать торговля цветами.

— Я интересуюсь всем, что имеет устойчивую ценность и перспективы роста, — ответил я, говоря чистую правду.

— Устойчивую ценность, — повторил он, и слегка улыбнулся. — Ценность цветов определяется не весом и не полезностью, а их редкостью, красотой. В конечном счёте — капризом природы. А ещё — решением гильдии цветоводов.

Он провёл меня между стеллажами с горшками, где зеленели побеги. Здесь пахло весной, вопреки февральскому морозу за