1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Допив свою кружку, я ощутил приятную теплоту в желудке и пошёл дальше. Мои шаги теперь были не такими быстрыми. Впереди, возле церкви, образовался стихийный каток. Там кружились пары, лихо проносились молодые парни, демонстрируя удаль, а у края тщетно пытались встать на коньки служанки, поднимая визг и хохот.

Возвращаясь в контору, я купил у уличного торговца пару жареных каштанов. Они грели ладонь. Очистил один и положил в рот. Сладковатая, мучнистая мякоть, вкус зимы, простой и насыщенный.

В конторе царила непривычная полудрёма. Виллем куда-то сбежал, вероятно, на каток. Корнелис, зарывшись в книги, лишь буркнул что-то неразборчивое. Даже здесь, в святая святых деловой активности, ледовая пауза вносила свои коррективы. Я сел за свой стол, но не стал сразу браться за бумаги. Я смотрел в огромное окно, на которое изнутри нарастал причудливый морозный узор. Сквозь него был виден залитый солнцем канал, фигурки катающихся, дымок от жаровен. Потом достал из кармана второй каштан, покатал его в ладони.

Я отвернулся от окна, чувствуя, как на душе становится светло и спокойно. Развязал шнурок на папке с письмами из Гданьска. Работа ждала. Лёд растает, каналы снова наполнятся водой и суетой, порт загрохочет. Но сейчас, в эту хрустальную, скрипучую паузу, я знал одну простую вещь — здесь, в принципе, тоже можно жить.

На следующее утро, за завтраком, Якоб кивнул в сторону окна. За покрытым морозным узором стеклом искрился под низким солнцем лёд.

— Сегодня после обеда контора закрывается. Бесполезное дело — сидеть и смотреть, как другие катаются. Элиза хочет попробовать. Мне тоже нужно размять спину после этих счётных книг. Присоединишься, Бертран? Думаю, у тебя найдётся пара часов для безделья.

В его тоне не было приказа. Было редкое, почти заговорщическое предложение. Элиза, наливая кофе, тихо добавила:

— Марта говорит, у неё в сундуке завалялись старые коньки покойного брата. Они, может, и грубые, но лезвия целы. На вашу ногу подойдут.

Я согласился. Мною двигало странное любопытство. Что я почувствую, ступив на лёд здесь, в этом времени?

Коньки оказались простыми, даже примитивными — толстые кожаные башмаки с низкой подошвой, к которым ремнями были примотаны плоские деревяшки с намертво приклепанными железными заточенными полосами.

Мы вышли на канал у Западной церкви после полудня. Якоб, облаченный в дорогой, но мешковатый тулуп, двигался к спуску с осторожной важностью слона, пробующего незнакомый грунт. Элиза, в теплом тёмно-синем суконном платье и варежках, держалась за его руку, её лицо было сосредоточенным и серьёзным, как перед важным предприятием.

Я сел на краешек деревянного мостка, чтобы надеть коньки. Кожаные ремни, задубевшие на морозе, плохо слушались пальцев. Но когда я затянул последнюю пряжку и встал, ощущение было знакомым, правильным. Я сделал несколько шагов к кромке льда. Лезвия врезались в утоптанный снег с глухим, уверенным хрустом.

Якоб уже выкатился на лёд, широко расставив ноги и балансируя руками, как тюлень ластами. Он издал короткое, довольное «Ха!», когда не упал. Элиза двигалась с предельной осторожностью, вцепившись в его руку. Она скользила, не двигая ногами, полностью доверив свою неустойчивую фигуру мужу.

— Бертран, не зевай! — крикнул Якоб, уже покрасневший от усилий и мороза. — Или боишься?

Я не ответил. Я просто оттолкнулся.

Первое скольжение было коротким, пробным. Лезвие жёстко, почти грубо сцепилось со льдом и отправило тело вперёд. Холодный воздух ударил в лицо. Второй толчок — уже увереннее. Мышцы ног и корпуса включились в знакомую схему. Третий, четвёртый — и я уже катился, легко наклонившись вперёд, руки за спиной для баланса. Это не было катанием в современном смысле. Не было фигурных выкрутасов. Это была езда. Практичное, быстрое, эффективное скольжение, каким оно и было задумано.

Я описал широкую дугу, оставив на зеркале льда чистый, звонкий след, и вернулся к ним, легко затормозив кромками коньков и брызнув веером ледяной крошки.

Якоб и Элиза смотрели на меня молча. На лице Якоба застыло чистейшее изумление, смешанное с комичным недоумением. Элиза просто широко раскрыла глаза. Её губы приоткрылись от удивления.

— Святые угодники — наконец выдохнул Якоб. — Да ты как рыба в воде!

Он засмеялся. Это был не его обычный, короткий, деловой смешок. Это был громкий, искренний хохот, от которого его неустойчивое положение на коньках стало ещё опаснее. Он едва удержал равновесие, схватившись за Элизу, и это рассмешило его ещё больше.

— Откуда?! — спросила Элиза, и в её голосе прозвучало не вопросительное любопытство, а детский, неподдельный восторг. — Ты же с юга! Там нет льда!

Я стоял перед ними, чувствуя лёгкую дрожь в ногах от непривычной нагрузки и странный прилив свободы.

— Странно, но это похоже на фехтование, — нашёлся я, пожимая плечами, стараясь говорить как можно естественнее. — Похожее положение, баланс.

Это была слабая ложь, но в тот момент она не имела значения. Важно было не «откуда», а «как». А то, как я стоял — легко, уверенно, будто лёд был моей родной стихией, — говорило само за себя.

— Фехтование! — передразнил меня Якоб, смеясь. — Ну, раз уж ты такой искусник, покажи, как это делается по-настоящему! Элиза, смотри, может, научимся!

Он отпустил её руку, сделав вид, что сейчас ринется вперёд, но тут же закачался и снова ухватился за неё. Элиза взвизгнула — коротко, по-девичьи, — и тут же засмеялась, прижав варежку ко рту. Её смех был тихим, серебристым, как звон льдинок.

В тот день я не катался. Я стал опорой для Элизы, взяв её за руку и медленно, шаг за шагом, уча её переносить вес и скользить, а не шагать. Я катал Якоба «на буксире», пока он, пыхтя и ругаясь по-голландски самыми что ни на есть некупеческими словами, пытался повторить мою стойку. Мы были троицей, скованными не деловыми обязательствами, а общим смехом, холодным воздухом и неловкостью на скользкой поверхности. Нас обгоняли лихие парни, дразнили дети, виртуозно выписывавшие круги вокруг нас, как ласточки вокруг неповоротливых аистов.

В этом была простота. Якоб ван Дейк, ходячий расчёт, смеялся, спотыкаясь. Элиза, обычно сдержанная, раскраснелась от смеха и мороза, и в её глазах светилась азартная искорка, которой я никогда не видел. А я был просто Бертран, который умеет кататься на коньках.

Когда солнце начало клониться к крышам, окрашивая лёд в розовый и золотой, мы, промёрзшие, уставшие и счастливые, побрели домой. Якоб шёл, положив тяжёлую руку мне на плечо, все ещё покачиваясь от непривычной нагрузки.

— Вот теперь видно, Бертран, что ты настоящий дворянин, —