1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Дома нас ждал горячий кофе. Мы пили его, сидя у камина в гостиной, не говоря о делах. Лёд на каналах сделал то, что не смогли бы сделать ни контракты, ни общие тайны — он на несколько часов сделал нас просто людьми.

Кофе был допит, в камине тлели угли. Якоб, отставив чашку, внимательно посмотрел на меня через стол.

— Бертран, ты знаешь что такое коллекция редкостей? — спросил он и в его глазах мелькнула знакомая деловая искорка. — Я хотел бы тебе показать кое-что. Ещё одну пружину, которая приводит в движение мир. Одевайся потеплее, тебе будет интересно.

Мы вышли в сгущающиеся сумерки. Якоб повёл меня по затихшим, скрипучим от мороза улицам в сторону квартала, где жили врачи, аптекари и учёные мужи.

— Иногда людям требуется что-то ещё помимо соли и сукна. Нечто, что обладает ценностью, которую невозможно измерить и взвесить.

— Вы говорите о картинах и чём-то подобном?

— Да, ты уловил мысль правильно, — он бросил на меня внимательный взгляд. — В том числе о картинах.

Мы остановились у узкого дома с множеством маленьких окон, похожих на бойницы. На двери из чёрного дуба не было вывески, лишь скромная латунная табличка: «Д-р Г. ван дер Мер».

Якоб постучал особым, видимо, условным стуком. Нам открыл сам хозяин — сухонький, подвижный старичок в бархатном колпаке и поношенном, но безукоризненно чистом камзоле. Мы коротко поздоровались.

— Геррит, это Бертран, о котором я говорил. У него острый ум, он разбирается в языках и счетах, но его любопытство простирается дальше коносаментов. Ему интересно не только «что», но и «почему». Думаю, твои редкости расскажут ему больше о Голландии, чем десяток торговых сводок.

Доктор ван дер Мер посмотрел на меня через очки в тонкой оправе. Его взгляд был словно у человека, оценивающего новый, неописанный ещё экземпляр.

— Якоб хвалит редко. И обычно за дело, — произнёс он наконец, затем жестом пригласил следовать за собой. Мы поднялись по крутой лестнице в кабинет, занимавший весь верхний этаж. И я замер на пороге.

Вдоль стен стояли шкафы с бесчисленными ящичками, на полках в строгом порядке размещались причудливые раковины, сверкающие друзы минералов, замысловатые кораллы. В витринах замерли в вечном полете бабочки с крыльями невероятных расцветок, жуки, отливавшие металлом и эмалью. Это был не склад, а храм. Храм, посвящённый попытке упорядочить и каталогизировать бесконечное разнообразие Божьего мира.

— Научная коллекция доктора ван дер Мера известна немногим, — сказал Якоб, наблюдая за моей реакцией. — Он собирает её не для продажи. Для познания.

— Вы интересуетесь природными редкостями, молодой человек? Или просто вежливо сопровождаете патрона? — поинтересовался доктор.

— Я интересуюсь всем, что движет людьми, — ответил я честно. — А господин ван Дейк намекнул, что здесь я увижу двигатель иного рода, чем на бирже.

Старик хмыкнул, и в уголках его глаз собрались лучики морщин — подобие улыбки.

— Двигатель. Да, это хорошо сказано. Страсть к редкостям — великий двигатель. Следуйте за мной.

Он провёл нас к одной из витрин с насекомыми. Под стеклом на булавках была закреплена огромная бабочка невероятной красоты — бархатисто-чёрные крылья с переливающейся бирюзой в центре.

— Papilio ulysses. Парусник Улисс, или Синий император, с Молуккских островов. Моряки называют её «синей птицей». Чтобы доставить её сюда в целости, её нужно не повредив поймать, умертвить парами уксуса, высушить между листами бумаги. Из десятка экземпляров удаётся доставить лишь один. — Он посмотрел на меня. — Сколько, по-вашему, она стоит?

Я колебался.

— Трудно сказать. Доставка, риск…

— Ровно столько, — перебил доктор, — сколько готов заплатить такой человек, как я. Или как бургомистр Бикер, или аптекарь Пэйн. То есть — много. Потому что мы знаем, чего это стоило. И потому что мы — единственные, кто может эту ценность оценить. Это круг. Ценность рождается внутри него.

Он перешёл к полке с раковинами, взял одну, сложную, с длинным, как шпиль, завитком.

— Terebra. С Андаманского моря. Её ценность — в совершенстве формы. Математика, воплощённая в перламутре. Коллекционер платит не за раковину. Он платит за свою идею. За обладание кусочком абсолютной геометрии, созданной не человеком. Это смиренное и горделивое занятие одновременно.

— Вы говорите как богослов, — заметил я.

— Натуралист и есть богослов, молодой человек! — оживился ван дер Мер. — Мы читаем книгу природы, написанную рукой Творца. Каждая раковина, каждый жук — иероглифы, священные письмена. Коллекционируя их, мы составляем свой комментарий к Писанию. Свою энциклопедию божественного замысла.

Якоб, молчавший до сих пор, кашлянул.

— Некоторые, Геррит, составляют комментарии попроще. На векселях.

Доктор махнул рукой, но без раздражения.

— О, твои торговцы картинами, Якоб! Или тюльпанами. Они взяли картину, или цветок — тоже творение, рукотворное, или божественное — и сделали из него титул. Герб. Денежный знак. Они коллекционируют не красоту и не знание. Они коллекционируют права. Право на уникальность. Право хвастаться. Право перепродать это право дороже. Это коллекционирование иного рода. Более мирское.

Доктор тем временем подошёл к большому дубовому столу, заваленному книгами и фолиантами, и осторожно, почти с нежностью, выдвинул один, самый большой, переплетённый в тёмную потёртую кожу. Это был альбом тюльпанов. Он раскрыл его. На этих страницах жили цветы, написанные акварелью такой чистоты и яркости, что казалось, лепестки вот-вот зашевелятся. Каждый цветок занимал целый лист. «Адмирал Лифкенс» — пурпурно-белый, с острыми, как языки пламени, лепестками. «Семпер Августус» — божественно прекрасный, белый с кроваво-красными перьями. «Вице-король» — насыщенно-фиолетовый, бархатистый. Рядом с каждым изображением было изящным почерком выведено латинское название, дата, имя владельца луковицы и восторженное описание. «Несравненная красота, достойная императорского сада… Пламя, застывшее в форме лепестка… Узор, словно нанесённый кистью самого Создателя в минуту величайшего вдохновения…»

— Смотрите. Здесь, в книге, в коллекции — чистая любовь. Точная кисть, латынь, описание. А там, на торгах и в кофейнях, — страсть. Страсть обладания. Она грубее, горячее, слепее. Но корень у них один. Жажда обладать редкостью. Приобщиться к чему-то, что есть не у всех. — Он отодвинул альбом и уставился на меня. — А вы, месье Бертран? Вам что ближе? Спокойная любовь к истине учёного, который накалывает бабочку на булавку, чтобы любоваться и изучать? Или горячая страсть игрока, который покупает луковицу в тряпице, чтобы завтра продать её за горсть золотых?

Вопрос повис в воздухе. Якоб смотрел на меня с лёгкой усмешкой, словно говоря: «Ну, выкарабкивайся».

— Я пока только учусь различать эти вещи, доктор, — сказал я осторожно. — Я вижу, что одна питает ум, а другая — кошелёк. Но и то, и