1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Ван дер Мер задумчиво кивнул, поправляя очки.

— Неглупое наблюдение. Возможно, Якоб прав, что привёл вас сюда. Вы увидели связь. А это тоже редкость, ценнее любой раковины. — Он обвёл рукой свой кабинет. — Коллекционировать можно все. Даже людей, их знания. Я коллекционирую творения Божьи. Якоб, в каком-то смысле, коллекционирует доверие и обязательства. А эти тюльпанные безумцы, они коллекционируют ветер. Красивый, пёстрый, но ветер. Когда страсть слепа, и в ней нет понимания сути, коллекция рассыпается в пыль. Запомните это.

Он ещё раз указал на книгу.

— Понимание заключено здесь, в этих словах. Это они определяют ценность.

Передо мной был не прайс-лист. Это был бестиарий. Собрание мифических существ. Ценность этих цветов, этих луковиц, о которых они свидетельствовали, была не в их биологии. Она заключалась в этой надписи на латыни, в этом поэтическом описании, в этой ауре исключительности, которую создали вокруг них такие люди, как доктор ван дер Мер, коллекционер.

Он повернулся ко мне, и его глаза в свете масляной лампы были серьёзны.

— Видите эту раковину? — Он указал на спираль, отливавшую перламутром. — В Индийском океане её может найти любой туземец-ныряльщик. Но здесь, в этом шкафу, с ярлыком и в обществе других редкостей, она стоит больше, чем тот ныряльщик заработает за всю свою жизнь. Почему? Потому что здесь, в этих кабинетах, мы договорились, что она редка и прекрасна. Потому что страсть одного человека находит отклик в страсти другого. И там, где есть страсть и договорённость, всегда возникает ценность, а вслед за ней назначается цена.

Я снова посмотрел на альбом. На «Семпер Августус». Восторженные слова, латынь, белая бумага. Словно литургия. Ритуал освящения обычной луковицы в предмет культа. Почва грядущего безумия была подготовлена не биржами, а вот такими кабинетами. Не жадностью лавочников, а страстью учёных и эстетов. Они создали язык, на котором заговорила потом вся страна — язык исключительности, редкости и неземной красоты. И этот язык идеально ложился на коммерческую кальку.

— Они все такие? — спросил я тихо, имея в виду тюльпаны.

— Нет, — ответил доктор, закрывая альбом с таким же благоговением, с каким открывал. — Большинство — простые, полевые. Но эти, — он похлопал по переплету, — аристократы. Каприз природы. И, как у любого аристократа, их титул нуждается в признании. Без этого признания они всего лишь луковицы.

Мы вышли на морозный воздух, который после насыщенной атмосферы кабинета казался стерильным и пустым.

— Понял? — спросил Якоб, закутываясь в плащ, когда мы пошли обратно.

— Кажется, да, — ответил я. — Ценность не в самой вещи. Она в истории, которую о ней рассказывают. И в людях, которые верят в эту историю.

— Умно сказано, — Якоб кивнул, и в его голосе прозвучало одобрение. — Запомни это. В нашем деле половина успеха — это умение рассказать правильную историю. А другая половина — вовремя понять, когда история становится сказкой, за которую уже никто не хочет платить.

Мы шли по тёмным улицам, и в голове у меня звучали эти восторженные описания тюльпанов. «Пламя, застывшее в форме лепестка…» Идеальная метафора. Пламя, которое скоро начнёт жечь не глаза, а кошельки. Но теперь я видел не просто будущее безумие. Я видел его настоящие корни, глубоко уходящие в эту землю, в эти кабинеты, в эту страсть к коллекционированию и систематизации мира. Пузырь торговли тюльпанами вырастет не на пустом месте. Он расцветёт на этой тщательно подготовленной почве.

Глава 11. Февраль 1635. Харлем. Два рынка

Февраль 1635 года выдался на редкость суровым. Январские оттепели, принесённые тёплым атлантическим циклоном, закончились. Северо-восточный ветер, пришедший ему на смену из фризских болот и с просторов Зейдерзе, принёс с собой лютую, пронизывающую стужу, которая снова сковала каналы льдом. Воздух стал сухим и режущим, звонким от холода. В нашем доме на Кейзерсграхте постоянно гудели и трещали растопленные камины и печи, но холод, казалось, просачивался сквозь стены, заставляя всех двигаться быстрее и говорить резче.

Я переводил контракт из Руана, но рука с пером замерла. За дверью кабинета Якоба ван Дейка звучали не обычные деловые реплики, а сдавленная, кипящая речь месье Мартеля, прерываемая отрывистыми фразами самого Якоба.

Дверь распахнулась с такой силой, что дубовый пол дрогнул. На пороге стоял Пьер Мартель. Обычно спокойный и невозмутимый, сейчас он был напряжён, как тетива. Его лицо, обрамленное аккуратной седой бородкой, было мертвенно-бледным, и от этого тёмные, глубоко посаженные глаза горели особенно ярко, почти чёрным огнём. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был устремлён куда-то внутрь, в точку собственного нестерпимого унижения. Таким я его ещё никогда не видел.

— Имбецилы! — вырвалось у него, хрипло и отчётливо. Это не было обращением к кому-либо. Это было излиянием желчи. Он машинально поправил манжету своего простого, но безупречного тёмно-серого камзола и тяжело, нарочито медленно пошёл к лестнице. Он не просто поднимался к себе — он удалялся с поля битвы, на котором понёс потерю, несовместимую с его кодексом чести.

Из открытой двери кабинета повеяло теплом от камина. Оттуда донеслось хриплое, сдавленное:

— Бертран. Зайди. Закрой за собой дверь.

Я вошёл. Якоб расхаживал по комнате, как тигр в тесной клетке, его массивная фигура казалась ещё больше от сконцентрированной в нём ярости. На большом столе, вместо аккуратно разложенных как обычно бумаг, лежал один-единственный лист, смятый в центре, где его сжала чья-то рука.

— Садись, — бросил он, не прекращая ходьбы.

Я сел, чувствуя, как ледяная тяжесть происходящего опускается и на меня. Он сделал ещё два круга, потом резко остановился, упёршись руками в стол, и навис над тем смятым документом.

— Гильдия красильщиков, — начал он, и каждое слово падало, как свинцовая печать. — Мастерская Корнелиса де Витта на Верверсстрат. Его предки красили ткани ещё для герцогов Бургундских. — Якоб выпрямился, и его лицо было словно высечено из серого амстердамского камня. — Мы отдали ему лучшее сукно Пьера. Сукно, которое он сам отбирал в Лейдене. Двадцать кип. Крашение в «голландский кармин». По контракту — чистая кошениль, никакой бразильской древесины, никаких мареновых корней для подделки. Цена — как за серебро.

Он замолчал.

— Мы получили обратно вот такое тряпье. Цвет. Боже милостивый, цвет даже описать невозможно. Пёстрый, как корова. Одни куски — алеют, как губы девицы, другие — бурые, как старая кровь. Краска легла пятнами. Будто красили не в чане, а просто швыряли