1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Он схватил со стола образец и бросил его мне. Кусок плотного камвольного сукна был действительно испещрён разводами, переходами от густого пурпурного к грязно-розовому.

— Сделка с Готтшалком из Гамбурга сорвалась, — продолжал Якоб, и его голос стал тише, — Он покупал у Пьера двадцать лет, мы не можем ему поставить вот это. Только наша репутация позволила избежать скандала.

Якоб стукнул кулаком по столу.

— Мы подали жалобу в нашу гильдию. Собрали арбитров — трёх мастеров с Рамграхта и Ньивмаркта. Они осмотрели, нюхали, тёрли. Потом вынесли вот такой вердикт. — Он с силой ткнул пальцем в смятый лист. — «Случайная порча товара вследствие недосмотра подмастерья за температурой чана и неравномерного перемешивания. Мастер де Витт признает ответственность. Штраф в кассу гильдии уплачен. Компенсация заказчику — тридцать процентов от стоимости ткани с учётом крашения».

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев.

— Тридцать процентов, — прошипел Якоб. — А кто вернёт стоимость сукна? Кто вернёт время? Мы не можем пойти в городской суд против решения своих же арбитров. Это поставит крест на отношениях со всеми красильщиками Амстердама. На десятилетия. Они закроют перед нами двери, все до одного.

Он наконец опустился в кресло, и в этой усталости было больше отчаяния, чем в предыдущей ярости.

— Цех стоит за своих. Это закон, традиция, круговая порука. Де Витт заплатил гильдии — и гильдия его прикрыла. Наши убытки — наша проблема.

Потом он поднял взгляд на меня. В его глазах не было ни растерянности, ни сомнений. Там горел холодный, расчётливый огонь.

— Это значит, что мы будем искать новых красильщиков. В Харлеме. У них своя гильдия, свои мастера, своя вода из песчаных дюн — мягкая, без извести, она даёт чистый, ровный цвет. Их цех не связан с нашим узами братства и общими арбитрами. Но, — отчеканил он, — если я, Якоб ван Дейк, или Пьер Мартель явимся в Харлем и начнём осматривать красильни, слух об этом долетит до Амстердама быстрее почтовой повозки. Все поймут, что мы в жестокой ссоре со здешним цехом и отчаянно ищем замену. Цены нам взвинтят втрое, а качеством могут и пренебречь, зная, что нам отступать некуда.

Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе.

— Поедешь ты. Послезавтра. Ты — мой новый французский компаньон. Ты присматриваешь новые рынки, изучаешь возможность наладить собственные поставки окрашенного сукна из Харлема в обход амстердамских посредников. Ты амбициозен, любопытен и имеешь моё полное доверие для предварительных переговоров. О нашей неприятности с де Виттом ты не знаешь ровным счётом ничего. Понял?

— Понял, — кивнул я. — Но я не смогу отличить хорошее крашение от плохого. Я в этом ничего не смыслю.

— Чтобы стать мастером — на это нужны годы. А отличить качество от халтуры — этому мы тебя научим за день. Завтра утром ты отправишься на склад Пьера. Он покажет тебе образцы — и правильные, и вот такие, — Якоб мотнул головой в сторону пятнистого сукна. — Объяснит, как проверяют прочность краски — трут влажной тряпицей, выставляют на солнце, варят с мылом. Расскажет про запахи — от добротной кошенили пахнет иначе, чем от подделки. А я научу тебя смотреть на мастерскую. Не на станки, а на порядок. На лица подмастерьев — сыты ли они, опрятны ли. На чаны — чистые ли они изнутри или в накипи. На сам воздух в красильне — тяжёлый он от краски, или удушливый от гнили. Ничего сложного в этом нет. Ты все запишешь и привезёшь образцы.

Он открыл верхний ящик стола, вынул оттуда аккуратно сложенный лист бумаги, уже запечатанный его личной печатью.

— А чтобы ты не шатался по Харлему, как слепой щенок, держи вот это. Рекомендательное письмо к Арману ван Стейну. Он маклер, сводит сделки с тканями и крашениной. Честный, осмотрительный человек. Мы с ним уже делали дела. Он познакомит тебя с уважаемыми мастерами, устроит показы. Твоя задача — наблюдать, запоминать, задавать умные вопросы и не принимать ни одного решения. Любое решение, любое даже намёком данное обещание — только после совета со мной. Ты понял меня окончательно?

— Да, господин ван Дейк, — ответил я. Намечалось что-то новое в моей размеренной жизни.

— Хорошо, — Якоб отдал мне письмо. — Теперь иди. И зайди к Пьеру. Ему нужно знать, что мы действуем. Что я не просто сижу и читаю эту гильдейскую похабщину.

Я вышел, бережно держа письмо. Холод в коридоре уже не казался просто февральской стужей. Мне предстояло за пару дней усвоить азы ремесла, о котором я знал лишь то, что ткани обычно красят. И стать в этом ремесле экспертом по пусканию пыли в глаза.

Два дня спустя, едва начало светать, я уже стоял на берегу канала с труднопроизносимым названием Харлеммертрекварт. Воздух был столь чист и колюч, что, казалось, звенел. Якоб снарядил меня как настоящего курьера. За спиной — лёгкий кожаный ранец, на ногах — те же грубоватые, но надёжные коньки покойного брата Марты.

Первый толчок, привычный хруст льда, и Амстердам поплыл назад. Путь до Харлема занимал на коньках около двух часов. Я миновал городские ворота Харлеммерпорт и вырвался на простор.

Тотчас пейзаж преобразился. По обеим сторонам канала, насколько хватало глаз, тянулись польдеры, участки суши, отвоёванные у воды. Бескрайние, плоские, как стол, прямоугольники замёрзших полей и лугов, прочерченные сетью второстепенных каналов и дренажных канав. Все было укрыто ровным, слепящим снежным саваном, лишь кое-где торчали чёрные щётки тростника или ряды голых деревьев, покрытых инеем. Небо, свинцовое, с громадами облаков, нависало над этой белизной, стирая горизонт, и лишь ветряные мельницы нарушали геометрический порядок пейзажа. От них тянулись едва заметные дорожки к заснеженным фермам — аккуратным, приземистым постройкам под крутыми тёмными крышами.

Я был не один. Канал Харлеммертрекварт зимой превращался в оживлённое шоссе. Мимо меня, звеня сталью коньков, проносились лихие конькобежцы в тёплых куртках, их дыхание стелилось белыми шлейфами. Деловито скользили крестьяне на простых деревянных коньках с корзинами за спиной. Тащились сани, запряжённые разукрашенными лошадьми, увозившие закутанных в меха купцов или тюки с товаром. Дети гоняли по льду деревянные обручи, их визг и смех звенели в морозном воздухе. Это была кипучая, шумная жизнь, текущая по замёрзшей артерии. Я ловил обрывки разговоров, смех, окрики возниц.

Примерно на полпути показалась деревня Хальфвег. Летом здесь пассажиры пересаживались с одной баржи на конной тяге на другую. Зимой же это был просто шумный промежуточный пункт на ледяном тракте. У постоялого двора «Полумесяц», расположенного прямо возле канала, копошились люди, из трубы