1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Время растянулось, как смола. Я слился с холодом, с дождём, с ритмом патруля. И тут новый звук врезался в монотонную ткань ночи — отдалённый, но чёткий стук копыт по грязной дороге. Один всадник.

Он подъехал к чугунным воротам, не спешиваясь. Охранник изнутри — тот, что из прихожей — вышел, быстро добежал до ворот, щёлкнул огромным замком, и створки со скрипом отворились. При свете фонаря я узнал Анри Лефранка. Он был в дорожном плаще, лицо жёсткое и сосредоточенное. Не похоже на человека, едущего на любовное свидание.

Через минуту свет в прихожей стал ярче, дверь открылась, и на порог вышел сам де Клермон. Он был в домашнем камзоле, без парика, с бокалом в руке. Его голос, чуть гнусавый, долетел сквозь шум дождя:

— Ну наконец-то, Анри! Я уже начал думать, что ты утонул в этой голландской жиже. Идём внутрь, тут сквозняк ледяной.

— Были задержки у портового пристава, — отозвался Лефранк, слезая с лошади и передавая поводья охраннику. — Но новости того стоят.

Их взаимодействие было лишённым какой-либо интимности, чисто деловым и даже слегка официальным. Педант и его преданный пёс. Возможно, мадам Арманьяк ошиблась, или это была грубая манипуляция с её стороны. Как будто педиков убивать легче. Какая разница. Для меня сейчас это было не важно. Они были в одном месте. Это всё, что имело значение.

Моё восприятие заострилось до предела. Мир сузился до поля зрения, слуха и тактильных ощущений. Я видел не просто капли на листьях, а траекторию их падения. Слышал не просто дождь, а разницу в звуке между его попаданием в грязь, в траву и в лужицу у фундамента дома. Я чувствовал биение собственной крови в висках как удары далёкого барабана, задающего ритм всему действу.

Патрульный завершил круг и замер под навесом, закуривая. Второй что-то говорил ему, посмеиваясь. Их внимание было приковано друг к другу и к мнимой теплоте навеса.

Пора.

Я отполз от яблони глубже в темноту, к тому месту, где по описанию мадам Арманьяк, высокая кирпичная стена соседствовала с чугунной решёткой. Так и было. Кирпич был старый, с выбоинами и трещинами. Через минуту я был наверху, замирая на мгновение, чтобы осмотреться. Ни тревоги, ни окриков. Я спрыгнул в мягкую, мокрую землю яблоневого сада.

Отсюда дом казался ближе. Чёрный прямоугольник с тёплыми глазами-окнами. Я двинулся от дерева к дереву, от тени к тени. Моё тело работало само, без команды, выбирая маршрут, замирая в такт порывам ветра, маскируя шорох плаща под шум листвы. Двадцать метров открытого пространства у задней стены я преодолел рывком после того как патрульный завершил очередной круг и скрылся за углом.

Я прижался к холодному, мокрому кирпичу. Здесь, в неглубокой нише, была дверь. Небольшая, дубовая, обитая полосами кованого железа. Я вытащил ключи. Первый не подошёл. Второй вошёл в скважину с тихим, масляным щелчком. Я повернул его, прислушиваясь. Механизм сдался почти беззвучно.

Войдя внутрь, я снял сапоги, скинул пропитанный водой плащ. Медленно, плавно вытащил меч из ножен. Лезвие не издало ни звука. Перевязь с ножнами легла на пол, кинжал остался висеть на поясе. Холодное дерево ступеней обожгло босые ноги. Я шагнул в абсолютную темноту, пропитанную запахами старого камня, пыли и сухого дерева. За мной тихо щёлкнул замок.

Внутри было тесно. Узкий коридорчик без единой двери. Прямо передо мной — крутая, почти вертикальная деревянная лестница, ведущая наверх. Света не было. Я положил руку на стену и начал подниматься, ступая не на середину ступеней, где они могли скрипнуть, а по самым краям, у стены, где крепление было надёжнее. Каждый шаг был отдельным решением. Дыхание я замедлил до почти неощутимого.

Наверху была ещё одна дверь. Из-за неё доносились голоса. Де Клермон и Лефранк. Обсуждали кого-то — торговца из Данцига, его долги, его уязвимости. Деловые, спокойные, уверенные в своей безопасности голоса хищников, планирующих очередной захват.

Я выдохнул, выпустив из лёгких всё. Всю суету, все мысли. Осталась холодная пустота, наполненная только целью.

Первый ключ в связке был от этой двери. Я вставил его, чувствуя пальцами каждую насечку. Повернул. Медленно, плавно, бесшумно, растянув это движение на бесконечные несколько секунд. Теперь дверь была открыта.

Я толкнул её и вошёл.

Комната. Кабинет или будуар. Книжные шкафы, тяжёлый стол, два кожаных кресла у камина, где горели поленья. Де Клермон сидел почти лицом ко мне, повернув голову. Лефранк стоял вдали, у стола. Его глаза, встретившиеся с моими, расширились не от страха, а от чистой, животной ярости и мгновенного понимания.

Я сделал один длинный, стремительный выпад. Всё тело стало остриём меча. Лезвие вошло в горло де Клермона. Он издал хлюпающий, булькающий звук и попытался встать. Я со всей силы ударил его ногой в живот, выдернув клинок. Он упал в кресло как тряпичная кукла, сложившись пополам. На пол хлынула чёрная в сумерках кровь.

Лефранк уже двигался. Его рука метнулась к элегантной рапире, висевшей на стуле. Он выхватил её, срывая ножны, и принял стойку. Его лицо было искажено не страхом, а холодной, профессиональной ненавистью. Никаких вопросов, никаких слов. Только смерть. Все происходило в полной, абсолютной тишине. Откуда-то снаружи донёсся невнятный вопрос охранника и хриплый смешок в ответ.

Лефранк атаковал первым. Молниеносный, точный укол. Французская школа — изящно, смертоносно, рассчитано на дуэль. Я не отступал. Я ринулся внутрь его атаки, под лезвие, как учили когда-то давно не то в Лимузене, не то на другой стороне времени. Итальянская школа. Поймать противника на его движении, выиграть темп, вместить в одно действие защиту и атаку.

Мой меч со звоном принял на себя удар его рапиры, парируя, а лезвие, словно змея скользнуло вдоль его руки, распоров рукав его рубашки и окрасив белоснежную ткань алым. Он дрогнул, отшатнулся. Его рапира описала дугу, пытаясь рассечь мне лицо. Я пригнулся, почувствовав, как сталь прошелестела в сантиметре от уха, мой клинок снова принял и слегка перенаправил его удар, я резко сместился вперёд и всадил острие ему под углом сверху вниз, на пять сантиметров ниже ключицы, прямо в сердце.

Он замер. Выпустил рапиру. Она звякнула о пол. Его глаза, полные невероятного изумления, смотрели на меня. Он прошептал что-то, возможно, проклятие. Затем словно осёкся, и его тело тяжело рухнуло на ковёр.

Тишина. Только треск поленьев в камине и моё собственное дыхание. Запах крови, едкий и медный, заполнил комнату. Лефранк лежал в неестественной позе, остекленевшие