1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Я шёл по пустынным улицам, и мысли выстраивались в чёткую, беспощадную логическую цепь. Бегство — это поражение, своего рода смерть души, вечная жизнь в ожидании удара в спину. Борьба по правилам невозможна, у врага этих правил нет.

Оставался только один путь. Тот, что пролегал в тени, куда не заглядывало солнце даже в самый ясный день. Путь, с которого нет возврата. Я не чувствовал холода. Я чувствовал холодную, расчётливую злость. Они разозлили не того человека. Они перевели игру в область крови и страха. Что ж. Они получат и то, и другое. Втройне.

Дождь не утихал, превратившись к вечеру в мелкую, назойливую морось, затянувшую мир серой движущейся пеленой. Отличная погода. Стража такую погоду не любит. Городские ворота, Амстелпорт, были ещё открыты, но часовые под навесом курили трубки, лениво покосившись на одинокую фигуру в длинном промасленном плаще с капюшоном. Мой вид не вызывал вопросов — ремесленник из предместий, подмастерье или просто чей-то бедный родственник, бредущий по своим надобностям. Скрытые по плащом, висели на своём обычном месте на поясе старый добрый меч и кинжал. Яд в маленьком флаконе жёг кожу на шее, ключи и монета лежали в потайном кармане у пояса.

Я миновал ворота, и Амстердам начал быстро сбрасывать с себя городскую кожу. Каменная мостовая сменилась утоптанной гравийной дорогой, которая уже через сотню шагов превратилась в грязную, разбитую колёсами колею. По обе стороны тянулись последние городские постройки — огромные каменные сараи, загоны для скота, дома красильщиков и кожевников, с которых даже дождь не мог смыть въевшийся едкий запах — дым сырых дров, навоз, щёлок. Собаки за изгородями хрипло лаяли на мой шаг.

Дорога пошла по верху Амстелской дамбы — широкой насыпи, сдерживающей капризную реку. Слева, в серой мгле, темнела широкая гладь Амстела, усеянная редкими огоньками рыбачьих парусных лодок, возвращавшихся домой. Справа расстилалась бескрайняя, плоская как стол польдерная земля — отвоёванная у воды пашня, прорезанная ровными, как по линейке, канавами и каналами. Ветра почти не было, и дым из труб редких ферм стлался длинными, низкими космами над сырой землёй, смешиваясь с туманом, поднимающимся от воды. Силуэты казавшихся теперь огромными мельниц темнели в наступающих сумерках где-то справа. Вдоль дороги и отводных каналов росли многочисленные деревья — ива, ольха. Время от времени встречались фруктовые сады. Вдоль Амстела тянулись заросли тростника в человеческий рост. Справа от дороги были разбросаны чьи-то богатые поместья — огромные чугунные ворота высотой в несколько метров, такие же чугунные заборы, начинавшиеся сразу за отводными каналами. В одном из них жил де Клермон. Мадам Арманьяк была уверена, что сегодня он и его дружок Лефранк будут дома.

Здесь царила иная тишина. Не городской гул, приглушённый дождём, а полная, почти осязаемая тишь, нарушаемая лишь хлюпаньем воды под сапогами и собственным дыханием под капюшоном. Воздух стал чище, он пах мокрой травой, илом и далёким дымом. Я шёл быстрым размеренным шагом, выдерживая ритм, который позволял не выбиться из сил за два часа пути. Ни страха, ни сомнений я не испытывал. Была только цель, маршрут, отпечатавшийся в голове и привычная тяжесть меча на поясе.

Иногда на дороге попадались встречные — повозка, гружённый бочками, пара всадников, спешащих сквозь непогоду в город. Я отворачивался, прикрывая лицо, и они проходили мимо, не останавливаясь. В такую погоду каждый думал о своём очаге. Дорога тонула в грязи, по краям её подпирали заросли ольхи и ивы, с которых холодными каплями лилась накопленная за день влага. Время от времени в темноте вспыхивали огоньки одиноких ферм — жёлтые, манящие квадратики окон, такие далёкие и чужие.

Вскоре, в плотных сумерках, я увидел то, что искал. На небольшом возвышении, в отдалении от дороги, стоял тёмный силуэт загородного дома. Не крепость и не дворец, а именно дом зажиточного горожанина или мелкого дворянина — двухэтажное здание из тёмного кирпича с высокой, крутой черепичной крышей и несколькими фронтонами. К нему вела узкая, частная дорожка, обсаженная с обеих сторон стройными, мокрыми от дождя липами. В двух окнах первого этажа горел свет — тёплый, масляный, радужный, пробивающийся сквозь залитые дождём стёкла. Отсюда охраны не было видно. Но я знал — она есть. Я мельком взглянул на металлическую табличку у ворот, название поместья было правильным. Останавливаться я не стал и прошёл мимо, следуя инструкциям мадам Арманьяк.

Я свернул с дороги и, пригибаясь, двинулся по сырому лугу, огибая владения с юга. Земля чавкала под ногами, высокая трава хлестала по голенищам, цепляясь за плащ. С этой стороны к забору примыкал небольшой сад — не партерный, а скорее плодовый, с рядами кустов и деревьев. Хорошее прикрытие.

Скрываясь за толстым стволом яблони, улёгшись в пропитанную водой траву, я провёл первую рекогносцировку. Чугунная решётка забора позволяла все видеть, но перебраться через неё было невозможно. Никаких завитушек и орнаментов, просто ряды трёхметровых прутьев, воплощение голландского практицизма. Охрана. Их было четверо, как и говорила мадам Арманьяк. Один — курил под навесом у бокового крыльца, откуда, судя по всему, был вход для слуг. Второй неспешно обходил дом по периметру, его фонарь бросал на мокрые стены прыгающие, беспокойные тени. Ещё двое находились внутри, в прихожей или у главного входа. Одного я видел в окно, второй на несколько минут вышел под навес, перекинуться парой слов с патрульным. График обхода был неторопливым и предсказуемым. Дождь и скучная ночная вахта делали охранников не столько бдительными, сколько терпеливыми.

Сердце билось ровно и сильно. Это был не страх, а сосредоточенность. Я отодвинул капюшон, давая ушам уловить все звуки — плеск воды в канаве за садом, редкие обрывки французской речи.

План был прост. Ждать. Убедиться что де Клермон и Лефранк на месте. Затем перебраться через забор с дальней стороны поместья. Там, скрытая за рядами лип, была простая кирпичная стена. За ней, внутри — яблоневый сад. Дождаться, когда патрульный завершит очередной круг и ненадолго остановится под навесом, чтобы перекинуться словом с тем, кто курит. Используя этот момент, бесшумно преодолеть последние метры открытого пространства между садом и стеной дома. Там, в глубокой тени, судя по описанию, должна была быть та самая дверь.

Я лежал, прислонившись головой к дереву. Влага уже пропитала плащ насквозь, холодя кожу. Лишь лёгкое давление флакона на кожу напоминало о времени. Минуты тянулись, отмеряемые падающими каплями с листьев и медленными шагами патрульного. Я был невидимкой, тенью, частью дождя и ночи. В этой липкой,