1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Все случилось возле пятничного рыбного рынка у Северной церкви. Толчея, крики торговцев, запах рыбы и чешуи. Я пробирался с поручением от Якоба купить устриц к ужину и наткнулся на них. Ян и его «свита» из пяти человек стояли, поедая селёдку, забрызгивая свою одежду жиром. Увидев меня, Ян оживился. Он что-то сказал своим, и они плавно, как по команде, отрезали мне путь к лотку с моллюсками.

— Французик! У нас есть проблемка. — Ян вытер руки о штаны.

Я попытался обойти. Меня мягко, но настойчиво оттеснили обратно в полукруг.

— Мой друг говорит, что ты на прошлой неделе приставал к его сестрёнке. У канала.

Это была провокация, повод. Я видел это по глазам его «друга», туповатого парня с обезьяньими руками — он едва сдерживал ухмылку.

— Это неправда. Я её не знаю, — холодно ответил я.

— Значит, мой друг врёт? — голос Яна стал вкрадчивым и тихим. Толпа вокруг, почуяв драку, начала образовывать живой круг.

Здесь, в этом круге, действовали свои законы. Я это чувствовал кожей. Отвертеться словами было нельзя. Отказ от ответа был бы трусостью, которая ставила крест на всей моей жизни в квартале. Даже Якоб не смог бы защитить того, кого публично обозвали трусом и оскорбителем девиц.

— Чего ты хочешь? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. Мои ладони вспотели.

Ян широко улыбнулся. Он вытащил из-за пояса не нож, а небольшой, отточенный до бритвенной остроты сапожный резак.

— Беккенснейден. Разрез щеки. Старый обычай. Все по-честному.

Я не знал этого слова, но смысл был ясен. Ритуальная дуэль на резаках. До первой крови. Убить или порезать как следует такой штукой было бы затруднительно.

— Никаких шпаг. Никаких пистолетов. Только это. По-честному. — он сделал лёгкий, змеиный взмах лезвием в воздухе.

Мой разум метнулся в поисках выхода. Его не было. Отказаться — значит стать изгоем. Согласиться? У меня не было навыков уличной драки на коротких лезвиях. Или были, я не знал. Но в глубине, в мышцах что-то дрогнуло. Поза, баланс, расстояние. Это было знакомо.

— Хорошо, — сказал я, мой голос прозвучал странно спокойно.

Кто-то из зевак сунул мне в руку такой же резак с грубой деревянной рукоятью. Круг расступился, давая нам место в центре. Воздух накалился. Ян перестал улыбаться. Его взгляд стал сосредоточенным и жёстким. Он был в своей стихии.

Он атаковал первым — быстрый, размашистый выпад, цель — плечо, чтобы порезать ткань и задеть кожу, унизить. Моё тело среагировало само. Без мысли. Я не отпрыгнул, а сделал полшага в сторону, слегка наклонив корпус. Моё запястье с лезвием описало короткую экономную дугу, ударив по его резаку обратной кромкой, и тут же, не останавливая движения, я легко сместился вперёд на несколько сантиметров за счёт поворота стопы. Этого было достаточно — кончик моего резака бритвой чиркнул по его выставленной вперёд щеке.

Ян взвыл не от боли — от ярости и неожиданности. На его скуле проступила тонкая алая черта. Толпа ахнула. Они ожидали грубой возни, толкотни, борьбы. Они увидели холодную, странную технику.

Он бросился на меня снова, ослепленный гневом, рубя и колотя. Я парировал, двигаясь не так, как он, не так, как любой из них. Мои движения были экономны, точны, будто отмерены циркулем. Это было фехтование, адаптированное к куску стали в четыре дюйма длиной. Я оборонялся и отмечал. Как когда-то учили отмечать уколы на тренировках. Второй чирк — параллельно первому, на другой щеке. Он ревел, хватая меня за камзол свободной рукой. Я вывернулся, и третий, четвёртый надрез — вертикальные, пересекающие горизонтальные. Крест на крест.

Это заняло меньше минуты. Ян отшатнулся, тяжело дыша. Кровь стекала с его лица аккуратными, перекрещивающимися полосами. Он был не изуродован, но помечен. Его резак выпал из ослабевших пальцев и звякнул о брусчатку.

В толпе воцарилась гробовая тишина. Они видели потасовки, драки до полусмерти. Но они не видели такой науки. Такого позора для их чемпиона.

Тишину нарушил тяжёлый шаг. Из толпы вышел пожилой, коренастый мужчина с лицом, изборождённым оспинами и морщинами. Клаас Фредриксен, староста квартала. Его уважали даже отпетые сорвиголовы. Он посмотрел на Яна, на его кровоточащее лицо, потом на меня, на мой все ещё сжатый резак.

— Довольно.

Он подошёл ко мне, его взгляд был непроницаемым. Потом он кивнул.

— Ты заработал своё место. Идём.

Он повернулся и пошёл, не оглядываясь. Я, все ещё на взводе, с трясущимися от адреналина руками, последовал за ним, оставив Яна его приятелям. Толпа молча расступилась. Взгляды, которые я ловил, были уже другими. Не враждебными. Ошеломлёнными.

Он привёл меня в пропахшую пивом и дымом таверну на углу — «У Трёх Селёдок». Не сказав ни слова, он поставил передо мной глиняный кувшин с пенным пивом и взял один себе.

— За нового соседа.

Мы выпили. Пиво было горьким и тёплым. Только тогда дрожь начала понемногу отпускать.

— Он… Ян будет мстить? — спросил я, наконец, с трудом выговаривая слова.

Фредриксен хрипло рассмеялся, вытирая пену с усов.

— Мстить? Нет. Это не Франция. Он помечен. Ты его пометил. По правилам. — Он ткнул пальцем в свой собственный щербатый от старого шрама висок. — Такие полосы — честь. Через месяц он будет ходить и гордиться. Напоминание. А теперь пей.

В этот момент к нашему столу подошла хозяйка, Анке, женщина лет сорока, с мощными руками и ясным, насмешливым взглядом.

— Вот так вот, тихий французик оказался не так прост! — заявила она, и её голос прокатился по залу. Люди за соседними столами обернулись. — За мой счёт!

Она поставила передо мной ещё один кувшин и внушительную тарелку с копчёным угрём. Это был жест. Я был больше не невидимкой. Я стал человеком, отстоявшим своё право на место в коммуне по их же, жестоким, но понятным законам.

Возвращаясь поздно вечером домой, с лёгким хмелем в голове и угрём в желудке, я чувствовал себя иначе. Стороживший мост ночной стражник, обычно бросавший на меня невидящий взгляд, сегодня коротко кивнул. Староста публично выпил со мной. Это было уважение к силе, к умению постоять за себя. В их мире я стал полезным человеком, который может не только перевести письмо, но и защитить соседей, если придёт беда.

Только сейчас я заметил неглубокий, уже запёкшийся порез на щеке, и ещё несколько на правой руке. Я их почти не чувствовал. Я чувствовал что-то другое. Странное, горькое удовлетворение. Я прошёл обряд посвящения. Кровавый, уродливый, но действенный. Я больше не был призраком из будущего в чужом мире. Отныне у меня