Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик

собой нескладные бетонные стулья. Следом с немыслимым грохотом, отголоски которого, должно быть, поднялись на сотни этажей, прилетел второй обломок плиты, а вместе с ним и операционный стол. Ножки его от удара сложились гармошкой, тело Томика отшвырнуло к кровати, будто игрушечного солдатика, брошенного рукой непоседливого ребенка.

На другом мониторе ошарашенные хирурги обступили дыру в полу. Гигахрущ продолжала трясти лихорадка, взвыл кто-то из воспитательниц. С потолка командирской сыпалась побелка, ее чешуйки садились на плечи, застревали в волосах и между клавишами пульта, но никто из ученых не обратил на это внимания, так заворожило их зрелище с экранов.

Интерна затихла. Сидела, устроив голову Томика у себя на коленях, гладила его по щекам, наклонившись к самому его лицу. Баюкала, словно куклу. О чем она ему говорила или о чем молчала – навсегда останется между ними.

Артем едва разлепил пересохшие губы.

– Твоей фантазии хватило только на пытки, но ты ничего так и не понял про настоящую боль, – сказал он Павлютину. – Позволь человеку полюбить… а потом отними это. Дальше его сердце сделает все само.

– Камень у него в голове, они не успели достать камень! Он ее усиливает!

Стены детской пришли в движение, картинку искромсали слепяще-белые линии помех, и камера отключилась.

Гул под командирской нарастал, пол вздыбился, как грудная клетка на последнем вдохе, женские вопли достигли верхней ноты и оборвались. Артем с Павлютиным бросились к выходу, задевая друг друга локтями.

Бетон бился в агонии, уходил из-под ног, оседал изрытый венами трещин пол, стены дрожали и грозили сложиться костяшками домино, похоронив под собой незадачливых беглецов, но вместо этого сорвались вниз, подобно ножам гильотины, обнажая внутренности командирской, кабинетов и архива. Мебель вперемешку со стеклом и металлом исчезала в прожорливой глотке бетоноворота, в который превратилась половина нижнего этажа.

Ученые пятились, а растущая пропасть пожирала их следы, они были не в силах оторваться от ужасающей воронки, ее вращение гипнотизировало не хуже спирали иллюзиониста. Из разжиженного бетона тут и там торчали обломки перекрытий и ржавые кривые прутья арматуры, походя на зубы в хищной пасти гигантского червя. Пахло перегоревшими лампочками и цементной пылью.

Артем опомнился первым, рванул к лестницам, но тут за край халата его ухватила цепкая рука Павлютина.

– Мы с тобой еще не закончили, кандидат!

– Пусти.

Кто это говорит, Гарин? Вроде и рот тебе принадлежит, и язык в нем твой ворочается, и ногти, что впиваются в чужие пальцы, норовя оторвать их от белой ткани, – тоже твои. Но ты ли это?

Павлютин тянул его к краю, он явно сошел с ума.

– Думаешь, улики пропали, и все теперь с рук сойдет? Ну-у не-ет, ты у меня еще попляшешь! До конца смен своих у меня будешь дерьмо из отстойников со Службой быта выгребать! Вся семья твоя…

Это было легко до неправдоподобности. Слишком, удивительно легко. С треском порвался натянутый халат. Не должно было быть так легко…

Павлютин упал без единого звука, он даже не успел понять, что произошло, и исчез среди обломков. Вскоре рука его, изломанная в локте под неправильным углом и обмотанная теннисной сеткой, ненадолго показалась на другом конце воронки, но ее снова всосала в себя подвижная масса.

До второго этажа разрушения пока не добрались, но и здесь трясло будь здоров. Рядом с лифтом скучковались Тарасов и два его хирурга, они бездумно по очереди давили безжизненную кнопку вызова, рассчитывая хотя бы на тысячный раз увидеть спасительный огонек.

– Инга? – попытался отвлечь их Артем.

Тарасов посмотрел на него так, будто услышал незнакомое слово, остальные не подняли голов. Артем сплюнул и направился в медблок.

Инга была одета и уже стояла на ногах, придерживая живот. Про нее все забыли. Она сосредоточенно наблюдала, поджав побелевшие губы, как бегущая наискосок через палату трещина с хрустом подбрасывает осколки кафеля.

– Что там происходит? – Она не выдала своего страха ни жестом, ни голосом. Только глазами.

– Не сейчас, идем.

Артем протянул ей руку. Инга, собравшись с духом, перешагнула ширящийся провал, ладонь ее была влажной и по-мужски крепкой.

Они не стали задерживаться у обесточенного лифта и двинулись вниз, навстречу грохочущей проказе, пожирающей тело Гигахруща. На первом этаже успела развалиться стена, примыкающая к лестнице, и со ступеней открывался обзор на буйство видоизмененного бетона. Воронка опустилась ниже и, по всей видимости, заняла подвал, ничто не могло уцелеть в ее эпицентре, никто бы не выжил в ее чреве, но некая невообразимая сила заставляла кружиться всю эту многотонную массу. Исходя обжигающим паром, из обломанных труб хлестала вода, сыпали искрами и тряслись в эпилептическом припадке оборванные кабели, поднятая в воздух пыль норовила задушить.

Инга встала на полпути, упираясь ногами и пряча лицо в изгибе локтя. Артем потянул ее настойчивей, но тщетно. Лестница под ними накренилась с оглушительным треском, намереваясь сбросить прямо в бездну, и они прижались друг к другу, едва сохранив равновесие.

Пыльная завеса слегка осела, утратив плотность, и по другую сторону воронки замаячил прямоугольник света, а посреди него фигура из тьмы со знакомыми до боли очертаниями.

– Лифты сейчас включат! – орал чекист с проходной, и бас его с энергией выстрела пробил навылет весь остальной шум. – Ждать у лифта, это прика…

Но и его легких не хватило, когда начал рушиться третий этаж. Несколько обломков пролетело в метре от лестницы, Артем не столько видел их, сколько чувствовал по толчкам воздуха. Наверное, так и дышит смерть.

– Лифты не успеют. – И снова ровный тон без намека на панику. Наверное, так говорят те, кто понял о смерти чуть больше, чем от себя ожидал.

Хоть бы Артем умел давать обещания с таким же хладнокровием. И все же он старался как мог:

– Мы успеем.

Они миновали еще один пролет.

От последней лестницы остался бетонный огрызок, по которому приходилось спускаться друг за другом, обтирая стену спиной. Двигались практически в полной темноте, свет на уцелевшей половине объекта погас, и только где-то вверху скудно мерцала пара аварийных ламп. Падать пришлось бы невысоко, будь внизу пол. Но пола внизу не было.

– Я дальше не смогу.

– Сможешь.

– Живот перевешивает.

– Не перевесит, иди.

– Знала, что роды тот еще кошмар, но чтоб настолько…

Наверное, смерть сторонится тех, кто относится к ней не слишком серьезно.

Разгребая перед собой хлам, словно пловец воду, Артем был готов расцеловать каждый вонючий матрас под этой лестницей. Ингу он пропустил в шахту первой.

Ты ползи, хорошая, не останавливайся. Только доползи…

XII

– Она громкая. Плохо. Соседи услышат. –