Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов

Техника. Оба вездехода, паровые машины, станки. Проверить каждый болт. Каждую заклепку. Если что-то скрипит — смазать. Если что-то стучит — починить. Если починить нельзя — спрятать так, чтобы сам черт не нашёл.

— Поняли, — хором отозвались механики. В глазах Мирона уже горел азарт: ему предстояла большая возня с железками.

Я перевел дух. Вроде всех озадачил.

И тут мой взгляд упал на Анну. Она все так же стояла у окна спокойная и такая красивая в своей строгой простоте.

— Аня, — сказал я мягче. — Ты со мной. В Екатеринбург.

Она вопросительно подняла бровь.

— Зачем?

— Мне нужен человек, который не даст мне наговорить лишнего. И который знает этикет лучше, чем я знаю анатомию. Ты дворянка, Аня. Ты знаешь их язык. Я могу сорваться, могу сказать правду там, где нужно промолчать. Ты будешь моим предохранителем.

Она чуть улыбнулась уголками губ.

— Предохранителем? Хорошо. Только помни, Андрей: предохранители иногда сгорают, спасая цепь.

— Не сгоришь. Мы из легированной стали.

Совещание закончилось. Народ начал расходиться. Кузьмич уже что-то втолковывал Черепановым про смазку, Савельев отдавал отрывистые команды своим казакам во дворе. Комната пустела.

Я остался один. Подошел к окну.

Небо на востоке начало сереть. Рассвет. Еще один день.

За эти два года я привык быть в состоянии войны. Войны с природой, с конкурентами, с невежеством, с нехваткой ресурсов. Я строил и ломал, пробивал стены лбом, но всегда знал, где враг и куда бить.

А теперь мне нечего было строить. Нечего завоевывать.

Мне нужно было просто показать то, что уже есть. Встать рядом со своим творением и сказать: «Вот, это сделал я».

И, черт возьми, это пугало меня до дрожи. Страшнее, чем медведь в тайге. Страшнее, чем Демидов с пистолетом. Потому что медведя можно убить, с Демидовым можно договориться.

А с Империей договориться нельзя. Ей можно только служить. Или быть ею раздавленным.

Я прижался лбом к холодному стеклу.

* * *

Дорога до Екатеринбурга слилась в бесконечную череду рычания мотора, лязга гусениц и запаха дыма, который стал мне роднее французского парфюма. «Ерофеич» полз по уральской грязи, как упрямый жук-навозник, таща на себе не просто нас, а, по сути, моё будущее.

Я сидел на месте штурмана, вжавшись в жесткую спинку сиденья, и перебирал содержимое ящика, который стоял у меня в ногах. Это был не просто ящик. Это был мой ковчег Завета.

— Что ты их гладишь, как котят? — крикнула Аня, перекрывая рев паровой машины. Она вцепилась в рычаги управления, и выглядела при этом так, словно родилась не в дворянском гнезде, а в кабине танка. — Воронов, от того, что ты сотрешь с них пыль, марганец внутри не размножится!

— Марганец — нет, — прокричал я в ответ, доставая очередной брусок. — А вот уверенность — может быть.

В руках у меня лежал тот самый кусок тигельной стали, который Кузьмич плющил кувалдой на Невьянском. Он был уродлив, сплющен, помят, но в этой уродливости была такая мощь, что у меня мурашки бежали по коже. Я провел пальцем по месту удара. Металл потек, но не треснул. Ни единой микротрещины.

Рядом лежали аккуратные, как аптечные склянки, карточки Раевского. На каждой — химия процесса.

Это были не цифры. Это была музыка. Симфония, которую мы сыграли на ржавых трубах демидовских заводов.

— Ты нервничаешь, — констатировала Аня, объезжая очередную яму.

— Я не нервничаю. Я просчитываю варианты.

— Ты нервничаешь, Андрей. У тебя желваки ходят так, что можно орехи колоть. Боишься Николая?

Я усмехнулся и убрал образец обратно в войлок.

— Боюсь? Нет. Опасаюсь — да. Он не Демидов. Демидова можно купить, запугать, взять на «слабо». А Николай — это машина. У него в голове устав вместо мозгов и империя вместо совести. Если он решит, что мы опасны или бесполезны — нас сотрут. Тихо и эффективно.

— А если решит, что полезны?

— Тогда нас сотрут еще быстрее. Только уже на государственной службе. Загонят в шарашку, посадят на цепь и заставят клепать пушки до скончания века. А я, знаешь ли, привык к воле.

К вечеру город показался на горизонте.

Екатеринбург лихорадило. Это чувствовалось еще на подступах. Дороги, обычно разбитые, были подозрительно ровными — ямы засыпали мелким камнем, который еще не успел утонуть в грязи. Фасады домов, мимо которых мы проезжали, сияли свежестью.

— Потёмкинщина, — скривилась Аня, глядя на то, как городовые гоняют торговок с лотками. — Классика жанра. Князь едет — щепки летят.

— Главное, чтобы мы не стали этими щепками.

Мы подкатили к нашей конторе.

— Прибыли, Андрей Петрович, — сказал устало Степан.

Я вылез из машины, чувствуя, как хрустят суставы.

— Что у нас по бумагам, перепроверил?

— Всё чисто, как слеза младенца. — Степан открыл дверь, пропуская нас внутрь. — Патенты на «очистку стали», лицензии на добычу, договоры с Демидовым, письма от губернатора… Я даже поднял архивные записи пятилетней давности, чтобы показать рост. Всё подшито, пронумеровано и скреплено печатями. Комар носа не подточит.

Мы прошли в мой кабинет.

Степан положил на стол папки. Толстые, внушительные тома нашей бюрократической обороны.

— А что с векселем? — тихо спросил я.

Степан молча открыл сейф. Достал оттуда отдельный конверт.

— Здесь. Как вы и велели. Копия акта передачи. Официально — мы просто «инвесторы». Фактически — Демидов у нас на крючке, но крючок этот мягкий.

Я кивнул.

— Выгружайте ящик, — скомандовал я Игнату, который заносил наши вещи. — Ставь возле стола.

Игнат с грохотом опустил тяжеленный ящик с образцами.

Я скинул крышку. Тусклый блеск металла в свете ламп показался мне сейчас красивее любого золота.

Я сел в кресло. Усталость навалилась гранитной плитой.

— Устал? — спросила Аня, ставя передо мной кружку горячего чая.

— Смертельно.

— Тогда пей и ложись. Завтра будет…

— … длинный день, — закончил я за неё.

Она улыбнулась. Устало, но тепло. Коснулась моей руки своими прохладными пальцами.

— Спи, Воронов. Ты сделал всё, что мог. Теперь слово за Николаем.

Я отхлебнул чай. Крепкий и сладкий. Живительная влага.

Тишина кабинета давила на уши. Я слышал, как тикают часы на стене, отмеряя секунды до встречи, которая может изменить всё. Или закончить всё.

Я смотрел на стальные слитки. На стопки бумаг. На карту, исчерченную линиями радиосвязи и путями, проложенными Ерофеичем.

Это было все, что у меня есть.