Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов

С этой мыслью я провалился в сон, тяжелый и без сновидений, как удар молота по наковальне.

* * *

Утро началось не с кофе и не с пения птиц. Оно началось с барабанной дроби.

Реальной, мать её, барабанной дроби где-то на улице.

Я вскочил с дивана, чувствуя себя так, словно меня переехал наш «Ерофеич». Потянулся, хрустнув всем, чем можно, и подошел к окну.

По улице маршировала рота солдат. Новая форма, начищенные пуговицы, штыки сверкают на солнце. Городовые в парадных мундирах вытянулись в струнку на перекрестках.

Началось.

В дверь постучали.

— Войдите!

Вошел Степан. Он был бледен, но собран.

— Прибыл, — коротко сказал он. — Кортеж въехал в город полчаса назад. Губернатор Есин уже там, кланяется так, что лоб расшибет. Николай Павлович остановился в доме главного горного начальника.

— И?

— И прислал адъютанта. Вам велено явиться к десяти. Форма одежды — парадная.

Я посмотрел на часы. Восемь тридцать. Полтора часа.

— Парадная, говоришь? — я усмехнулся. — Ну что ж. Будет ему парадная.

Я не стал надевать фрак или мундир, которого у меня и не было. Я надел свой лучший костюм, сшитый давным давно на заказ в Екатеринбурге. Строгий, темного сукна, удобный, но дорогой. Не купеческий кафтан, не дворянский сюртук. Костюм промышленника. Человека дела.

Я проверил карманы. Часы. Платок. Маленький блокнот с записями.

— Игнат! — крикнул я.

— Тута! — отозвался мой телохранитель, появляясь в дверях уже при полном параде — с начищенными сапогами и Георгиевскими крестами на груди.

— Ящик в машину. И папку с документами. Едем.

— На «Ефимыче»? — уточнил Игнат.

— Нет. Сегодня возьмем пролетку. Не будем пугать лошадей Великого Князя раньше времени. Пусть сначала увидит нас, а потом уже наших монстров.

Мы выехали.

Город замер. Люди стояли вдоль улиц, глазея на процессию. Жандармы козыряли.

У дома горного начальника было столпотворение. Кареты, лошади, охрана.

Меня пропустили сразу. Видимо, фамилия Воронов уже была в списках «особо ожидаемых». Адъютант, молодой лощеный полковник с аксельбантами, смерил меня холодным взглядом.

— Господин Воронов? Его Высочество ждет. Прошу.

Мы прошли через анфиладу комнат. Везде суета, шепот. Чиновники жались по стенам, стараясь слиться с обоями.

Глава 10

Кабинет губернатора Есина перестал быть кабинетом губернатора ровно в тот момент, когда сапог Великого Князя переступил его порог.

Теперь это была ставка. Штаб. Операционная, где вскрывали нарывы империи.

Есина вымели за дверь вместе с его подобострастием и запахом французских духов. У входа замер адъютант — высокий, сухой, как жердь, полковник с таким выражением лица, будто он лично охраняет врата в рай и меня в списках не находит.

Я вошел. Дверь за спиной закрылась с тяжелым, плотным звуком.

Николай Павлович сидел за столом, заваленным картами, рапортами и какими-то синими папками. Он даже не поднял головы, когда я вошел. Просто продолжал чертить по карте карандашом, и в этом движении был виден тот самый Император, который через три года заставит половину Европы вздрагивать от одного своего взгляда.

Я остановился в трех шагах от стола и молча ждал.

Секунда, две, пять, десять…

— Воронов? — спросил он, не отрываясь от карты. Голос был спокойным, ровным, но в нем лязгнул затвор.

— Так точно, Ваше Высочество.

Он наконец поднял голову. Глаза у него были странные. Оловянные, пронзительные, лишенные всякого тепла. Взгляд человека, который привык смотреть сквозь людей, оценивая их как ресурс. Не как личности, а как детали огромного, скрипучего механизма под названием Россия.

— Прошлый раз мне докладывали, что вы наглец, — сказал он просто. — А еще вор, шарлатан и смутьян. Демидов жаловался, что вы его ограбили. Губернатор намекал, что вы колдун. А Опперман доложил, что вы гений.

Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Кому верить, Воронов?

— Верьте металлу, Ваше Высочество, — ответил я. — Люди лгут. Железо — никогда.

Я подошел к столу. Без разрешения. Адъютант у двери дернулся, но Николай поднял руку, останавливая его.

Я поставил свой ящик на край стола, сдвинув в сторону какую-то карту губернии. Щелкнули замки.

Я начал выкладывать образцы.

Спокойно и методично. Как хирург раскладывает скальпели и зажимы перед сложной операцией. Никакой суеты. Каждому предмету — свое место. Вот полированный срез чугуна. Вот пруток стали, завязанный в узел на холодную. Вот аккуратные карточки с химическим анализом, заполненные бисерным почерком Раевского.

Николай перестал смотреть на меня. Он смотрел на стол.

Он взял первый слиток. Тяжелый, серый брусок. Взвесил его в руке привычным жестом. Не как купец, прикидывающий цену, а как артиллерист, который знает наизусть вес ядра и картечи.

— Демидовская? — спросил он коротко.

— Бывшая демидовская, Ваше Высочество. Теперь — наша. Сварена на тех же самых заводах, в тех же самых печах, теми же самыми людьми.

— Но? — он вопросительно поднял бровь.

— Но по другой технологии.

Он взял карточку Раевского. Щурясь, прочитал цифры. Я видел, как дрогнули его брови. Он был образован, этот будущий жандарм Европы. Инженерное дело Романовым преподавали на совесть. Он понимал разницу между полупроцентом серы и пятью сотыми. Для дилетанта это просто цифры. Для него — разница между пушкой, которая стреляет, и пушкой, которая разрывается, убивая расчет.

— Покажи, — потребовал он.

Я выложил на сукно свой главный аргумент.

Тот самый расплющенный и деформированный брусок, похожий на лепешку. Но целый. Монолитный и без единой трещины.

А рядом положил обломок ножа. Английского. С клеймом «Sheffield» и глубокой, уродливой зазубриной на лезвии.

Николай взял нож. Провел пальцем по зазубрине. Потом перевел взгляд на сплющенный брусок.

— Это что? — кивнул он на «лепешку».

— Это результат встречи кувалды Ильи Кузьмича, старейшего мастера Невьянского завода, с нашей сталью, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Он бил со всей дури. Пытался расколоть. Он привык, что демидовский чугун колется как стекло. А этот… этот только мялся. Он устал бить, Ваше Высочество. А металл не сдался.

— А нож?

— А ножом я ударил по этому слитку. Прямо на весу. Хороший нож, английский. Дорогой. Был.

Николай сжал рукоять сломанного ножа. Он смотрел на зазубрину с какой-то жадной, почти физической ненавистью. Ненавистью человека, который знает,