Повелитель дронов 5 - Юрий Винокуров

Теперь он — Крепыш Урук-Хой. Это звучало почти так же сладко, как хруст человеческих костей. Младший, но очень важный титул для орков, который получают сильнейшие бойцы племени. Это значило право первой ночи и двойную долю добычи. Когда он вернётся с победой, нагруженный золотом и рабами, никто больше не посмеет смотреть на него свысока. Он построит себе большой шатёр, возьмёт трёх… нет, четырёх жён! И будет сидеть у костра, рассказывая молодняку о своих подвигах.

Урук-Хой мечтательно прикрыл глаза.

Вот только была одна проблема. Маленькая, но досадная, как заноза в пятке… Они торчали в этом лесу уже три дня! И за всё время его топор ни разу не попробовал крови. Он не убил ни одного человека. Даже самого завалящего крестьянина.

Это было позорно. О чём он будет рассказывать на пирах? «Я три дня ходил по лесу и кормил комаров»? Нет, так не пойдёт. Ему нужна кровь. Ему нужен подвиг.

Именно поэтому он сам вызвался вести свою сотню на маленькое поселение, без стен и башен. Это же лёгкая добыча. Всего десяток голов на пояс — и его честь будет спасена.

Из кустов, ломая ветки, вывалился его десятник, молодой и глупый орк по имени Хряк.

— Крепыш… — просипел он. — Там это… проблема. Мы встали.

Урук-Хой нахмурился, его рука инстинктивно легла на рукоять топора.

— В смысле «встали»? — прорычал он. — Вы должны были уже жечь дома и тащить мне добычу! Почему деревня ещё не горит?

— Преграда, крепыш, — Хряк переминался с ноги на ногу.

— Какая ещё преграда⁈ — зарычал Урук-Хой, поднимаясь с пня. — Река? Гора? Или вас испугали жалкие людишки с вилами⁈

— Нет, вождь… Люди нас не страшат. Но… тебе надо это увидеть. Сами мы не решаемся.

Урук-Хой сплюнул густую слюну под ноги и, ворча про трусливых ослиц, которых он лично пустит на ремни, зашагал следом за десятником.

Они вышли на опушку леса. Впереди, метрах в ста, виднелись крыши домов. Деревня была уже так близко, что рукой подать. Но путь к ней преграждала…

Урук-Хой остановился и вытаращил глаза.

Это был частокол. Обычный, мать его, частокол, но с высокими металлическими столбами, между которыми натянута какая-то сетка и прутья. И всё. Ни рва с кольями, ни крепкой каменной стены. Просто железная паутина.

— И это вас остановило⁈ — Урук-Хой развернулся к своим воинам, которые сбились в кучу и испуганно косились на ограждение. — Вы что, издеваетесь⁈ Эту хрень можно разрубить! Ну, или перелезть!

— Это не просто частокол, крепыш, — тихо возразил один из старых воинов, с опаской глядя на металл. — Посмотри. Это железо. Много железа.

— И что⁈

— Ты знаешь обычай, крепыш. Когда умирает Проклятый, тот, чью душу сожрали злые духи, мы не сжигаем его. Мы закапываем его глубоко и втыкаем вокруг могилы мечи сильных воинов. Железо держит зло внутри и не выпускает проклятие, — орк сглотнул и указал дрожащим пальцем на забор. — Люди обнесли свои жилища железом. Это значит, что там, внутри, живёт страшное проклятие. Очень сильное зло, которое они сами боятся выпустить. Мы не можем туда идти. Проклятие перекинется на нас.

По толпе орков прошёл гул согласия. Они были суеверны, как старые бабки.

Урук-Хой почувствовал, как ярость заливает глаза красной пеленой. Они боятся сказок и готовы отказаться от славы и добычи из-за каких-то кусков железа!

— Трусы! — заорал он. — Ослихи безмозглые! Человеческие проклятия нас не страшат! Мы — Орда! Мы сами проклятие для этого мира! — он выхватил топор. — Вперёд! Я сказал — разграбить деревню и привести мне много человеков! Что здесь непонятного⁈

Орки жались друг к другу, не решаясь сделать даже шаг.

— Я не пойду, — буркнул один из воинов, пятясь назад. — Не хочу, чтобы у меня потом хвост вырос или голова отвалилась…

Урук-Хой шагнул к трусу и коротким, заученным движением снёс его тупую башку.

— Голова отвалилась и без всякого проклятия! — крепыш стряхнул кровь и обвёл бешеным взглядом остальных. — А вы? Кто ещё хочет поспорить с моим топором?

Воины вздрогнули. Страх перед проклятием был велик, но страх перед взбесившимся крепышом здесь и сейчас оказался сильнее.

— Мы выполним твой приказ, крепыш!

— Тогда вперёд! На штурм! Кто первый перелезет — получит лучшую самку!

С диким рёвом сотня орков (ну, точнее, уже девяносто девять) сорвалась с места и бросилась к забору.

Урук-Хой остался стоять, скрестив руки на груди, наблюдая за ними. Он уже представлял, как будет рассказывать об этом бое. Как он лично преодолел страх своих воинов и повёл их к победе.

Орки добежали до забора. Первые ряды с разбегу прыгнули на сетку, цепляясь когтями и подтягиваясь. За ними лезли другие, подсаживая товарищей…

— Давайте, живее! — подбадривал их Урук-Хой. — Ломайте!

И тут воздух наполнился сухим треском, похожим на звук тысячи ломающихся сухих веток. Голубоватые искры пробежали по металлу.

— А-А-А-А-А-А-А!!! — вопль десятков глоток слился в один жуткий вой.

Урук-Хой увидел, как тела его воинов, вцепившихся в забор, вдруг выгнулись неестественными дугами, и от них повалил чёрный дым. Запахло палёными волосами и жареным мясом.

Вспышка была такой яркой, что крепышу пришлось зажмуриться. А когда он открыл глаза, три десятка его самых смелых бойцов уже не лезли на стену, а лежали у её подножия дымящимися, обугленными кучками.

Остальные, те, кто ещё не успел коснуться металла, с визгом отпрыгнули назад. Они падали, ползали на карачках, бросали оружие и бежали прочь от проклятого места, выпучив глаза от ужаса.

— Стоять!!! — заорал Урук-Хой, но его голос сорвался на хрип.

Он стоял, глядя на дымящиеся трупы, и его мозг отказывался верить в произошедшее. Проклятие? Неужели оно действительно существовало.

Остатки его отряда сбились в кучу, дрожа и скуля. Урук-Хой почувствовал, как внутри закипает злость. Он, старый воин, получивший свой единственный шанс, потерял треть своего отряда за одну секунду. Без чести, без славы, как тупой идиот.

И что он теперь скажет Вождю? «Меня победил частокол»? Да его даже не станут слушать, просто казнят на месте. Или, что хуже, разжалуют в носильщики, и он до конца своих дней будет таскать горшки с дерьмом за молодыми воинами.

Он — старый, никчёмный неудачник, который должен был стать крепышом пятнадцать лет назад, а стал только сейчас, чтобы так бездарно всё профукать.