Знахарь 5 - Павел Шимуро

развернул «Эхо» с северного участка стены. Веер прошёл по трём лагерям привычным маршрутом: от палаток Кейна на востоке через центральный шатёр Вейлы к южному расположению беженцев из Гнилого Моста.

Потом я добрался до южного лагеря, и тепло кончилось.

Нийя сидела у затухающего костра. «Эхо» рисовало её аорту с такой детальностью, что я мог пересчитать каждую нить мицелия, вросшую в среднюю оболочку сосуда. Их было больше, чем вчера. Паразит не просто жил в стенке, а замещал её, выедая мышечные клетки и заполняя пустоты собственной тканью — рыхлой, пористой, не способной выдерживать давление крови. При каждом ударе сердца аорта расширялась, и на пике систолы «Эхо» фиксировало то, от чего у меня холодело внутри — микроскопическую трещину в стенке, которая раскрывалась на доли миллиметра и тут же схлопывалась обратно, как трещина на плотине, которая пока держит.

Пока.

Грудная девочка лежала у неё на руках. Мальчик лет трёх спал рядом на расстеленной шкуре, подтянув колени к животу.

Я отвёл взгляд.

Старик был рядом, в трёх шагах от Нийи, под навесом из двух шкур, натянутых на колья. Двусторонняя окклюзия почечных артерий. Почки отказывали. «Эхо» показывало отёчную ткань, застойную кровь, медленно нарастающую интоксикацию. Без гемодиализа, которого в этом мире не существовало, ему оставались сутки. Может, двое, если организм окажется упрямее прогноза.

Я простоял на стене ещё минуту, слушая эти два обречённых пульса среди восьмидесяти пяти живых, потом спустился к мастерской.

Горт уже ждал. Склянки разложены по порядку: утренние слева, дневные справа, инструменты в центре. Восемь доз Укрепляющих Капель стояли в ряд, янтарно-золотистые в свете лампы, каждая в отдельной костяной трубке. Горт посмотрел на меня и не стал спрашивать.

— Нийя и старик, — сказал я. — Без изменений. Паллиатив.

Он кивнул. Записал что-то на черепке и положил стило.

— Капли готовы, — сказал он. — Кому первому?

— Всем одновременно. Через три калитки. Кейну дай две дозы — для него и Мивы. Вейле три — на её караван. Дейре тоже три — на южный лагерь. Нийе и старику только двойной ивовый отвар и компрессы, ничего больше.

Горт собрал склянки в промасленный мешок и вышел. Я слышал его шаги по утоптанной земле, потом скрип калитки, потом негромкий разговор с кем-то из людей Кейна. Обычные звуки обычного утра в лагере, где обычной была только смерть.

Через час я снова поднялся на стену.

Укрепляющие Капли работали. Даже с дистанции в шестьдесят метров «Эхо» улавливало разницу — у тех, кто выпил дозу, пульс стал ровнее, температура кожи поднялась на полградуса, микроциркуляция в конечностях улучшилась. Беженцы из Гнилого Моста, которые вчера сидели у костра серыми тенями, сегодня двигались, разговаривали, помогали друг другу. Дейра — их предводительница, стояла у калитки и смотрела на стену. Когда наши взгляды встретились, она коротко кивнула.

Мужчина со шрамом на виске — один из шести, получивших разбавленную дозу серебра вчера, уже рубил хворост у южной стены. Мать с ребёнком — вторая из шестёрки, сидела на солнце, кормила малыша грудью и цвет её лица был человеческим, а не тем мертвенно-серым, что я видел два дня назад.

Рецепт ранга E+ работал как фундамент. Он давал телу опору, на которую можно поставить ногу.

Я перевёл «Эхо» на Нийю.

Она сидела у костра, как и час назад. Грудная девочка спала на её руках, мальчик играл рядом, ковыряя палкой землю. Нийя смотрела в огонь, и я не мог видеть её лица на таком расстоянии, но «Эхо» показывало всё остальное: аорту, в которой мицелий выел уже треть мышечной стенки, трещину, которая при каждом ударе сердца раскрывалась чуть шире, чем час назад, и давление крови, которое медленно, неумолимо делало своё дело.

…

К полудню кристаллы в Кроне разгорелись в полную силу, и в лагере стало почти светло. Горт принёс мне воду и полоску вяленого мяса — я машинально сжевал и то, и другое, не отрывая «Эха» от южного лагеря.

Семьдесят шесть ударов. Давление чуть поднялось. Трещина в стенке аорты расширилась ещё на десятую долю миллиметра. Если бы у меня был операционный стол, свет, инструменты, запас крови и хотя бы один ассистент, знающий, что такое зажим Сатинского, я бы мог попытаться — наложить заплату на аорту, укрепить стенку, вычистить мицелий слой за слоем, как снимают краску с картины.

Но у меня была деревянная стена, глиняные склянки и навык, позволяющий видеть, как человек умирает, в мельчайших подробностях.

Нийя кашлянула.

Стенка не выдержала.

Женщина прижала руку к груди. Посмотрела вниз, на спящую девочку, и я увидел, как её другая рука медленно и осторожно легла на голову ребёнка.

Потом она опустила голову и замерла.

Двадцать три секунды от кашля до остановки сердца. Я считал каждую.

Дейра была рядом раньше, чем я успел выдохнуть. Подхватила грудную девочку из обмякших рук, прижала к себе, одновременно опуская Нийю на землю. Мальчик стоял в трёх шагах — палка всё ещё в руке, и смотрел на мать, не понимая, почему она легла посреди дня.

Я отвёл «Эхо» от южного лагеря.

Мои руки лежали на перилах стены, и обнаружил, что сжимаю дерево так, что побелели костяшки. Разжал пальцы. Вдохнул. Выдохнул.

Восемьдесят шесть пульсов.

Горт нашёл меня на стене через полчаса, когда дым от утренних костров мешался с влажным воздухом Подлеска.

— Южный лагерь просит ткань, — сказал он. Голос был ровным, но он не смотрел мне в глаза. — Для тела.

— Обёрнут и сожгут. Протокол, Горт. Мёртвая органика. Бран знает, как строить костёр.

— Дети?

— К Кейну. Он возьмёт.

Горт помолчал.

— Она знала? — спросил он наконец.

Я подумал о том, как Нийя положила руку на голову дочери.

— Да, — сказал ему. — Думаю, знала.

Горт кивнул и ушёл. Я остался на стене.

…

Старик ушёл тише.

К вечеру его почки остановились окончательно. «Эхо» зафиксировало это как постепенное угасание пульсации в почечных артериях. К тому моменту интоксикация была такой, что он уже не приходил в сознание. Дыхание стало поверхностным, потом прерывистым, потом замолкло.

Ночью Бран выстроил второй костёр рядом с первым.

Два столба дыма поднимались в темноту Подлеска, оранжевые искры кружились, гасли и уносились вверх, к невидимым в ночи кронам. Запах горящего дерева и горящей плоти мешался с сырым лесным воздухом, и я стоял на крыше мастерской, наблюдая за этим из-за стены, потому что это единственное, что я мог сделать для двух людей, которых не сумел спасти.

Кейн принял обоих детей Нийи без единого слова. Я видел, как