Чужие петлицы - Роман Тард

К исходу недели он вымотался так, как не выматывался ни в госпитале, ни на учебном плацу. Тело было свежо и здорово, а вот тот, кто сидел внутри, устал смертельно — от непрерывного, ни на миг не отпускающего расчёта, от необходимости думать в два этажа сразу, от одиночества, которому здесь, среди внимательных и ласковых чужих людей, не было ни конца ни края.

А по вечерам, в общей комнате для приезжих, текла другая, простая жизнь, к которой он был как чужой. Откомандированные лейтенанты со всех концов округа резались в домино, писали домой, спорили о футболе и о том, дадут ли к лету новые петлицы. Один, белобрысый, из-под Гомеля, всё допытывался, правда ли, что на финской было так страшно, как болтают, и сам же, не дослушав, мечтал вслух, как славно было бы повоевать по-настоящему, показать себя, пока молод. Воронин отделывался полусловами и думал, глядя на это румяное, нетерпеливое лицо, что мечта парня сбудется самым скорым и самым страшным образом — недель через шесть, — и что показывать себя придётся не на манёврах, а в таком, от чего вся весёлость слезет в первый же час. Сказать было нельзя. Он только обронил — не в лад общему веселью — беречь голову да не лезть поперёд батьки в пекло. Парень захохотал: эк тебя, говорит, контузия осторожным сделала, дед ты, а не лейтенант.

* * *

Куратор появился на восьмой день — и появился так, как и должны появляться люди его выделки: словно бы случайно, словно бы мимоходом, словно бы вовсе не за тем.

Воронина пригласили «на беседу» в маленький кабинет в глубине особняка — не в класс, не в канцелярию, а в уютную комнату с книжными полками, мягкими креслами и графином на столе, где всё было устроено так, чтобы человек расслабился и заговорил. За столом сидел не преподаватель. Этого Воронин видел впервые: средних лет, подтянутый, в хорошо сидящем штатском костюме, без единого знака, по которому можно было бы определить чин или ведомство, — гладко выбритый, с тёмными, тронутыми проседью волосами, со светло-серыми внимательными глазами и той спокойной, чуть насмешливой повадкой, какая даётся не званием, а умом и привычкой к власти. Он был совсем не похож на провинциального, цепкого Семёнова; и тем более не похож на усталого Зотова. Он был — иной породы. Столичной.

— Садитесь, Алексей… простите, Сергей Иванович, — сказал он, заглянув в лежащую перед ним тонкую папку, и тут же улыбнулся своей оговорке так обезоруживающе, что Воронин едва не поверил, будто она и впрямь случайна. — Заработался, путаю. Садитесь. В ногах, как говорится, правды нет.

Он не назвался. Ни имени, ни должности — ничего. И эта мелкая, нарочито пропущенная любезность сказала Воронину о собеседнике больше всякой рекомендации: человек, которому не нужно представляться, чтобы чувствовать себя хозяином разговора.

— Читал вашу работу, — продолжал тот, легко, непринуждённо, перебирая бумаги в папке. — Ту, по западному направлению. Знаете, толково. Право, толково. Осторожно, с оговорками, без мальчишеского лихачества. — Он поднял глаза. — Меня, признаться, оговорки ваши и зацепили. Молодые ведь все рубят сплеча, всё им ясно, всё просто. А вы — оговариваетесь. Будто знаете цену поспешному выводу. Откуда бы это, а? В ваши-то годы?

И вот тут он сделал то, что Воронин запомнил надолго: говоря последнюю фразу, неторопливо поправил манжету рубашки, выглянувшую из рукава пиджака, — поправил аккуратно, любовно, словно главным делом сейчас была именно эта манжета, а вовсе не вопрос, заданный будто вскользь. Воронин уже знал в людях такие приметы. Так человек прячет остриё за небрежностью жеста. Главный вопрос всегда задаётся мимоходом, в сторону, под прикрытием пустяка.

— Контузило меня, товарищ… — Воронин чуть запнулся, давая собеседнику возможность назваться; тот не воспользовался, и Воронин закончил ровно: — Контузия мне память подправила. Что-то начисто выбило, а что-то будто прочистило. Думать стал медленнее, зато осторожнее. Вот и оговариваюсь. Раз быстро не выходит — стараюсь хоть верно.

Это была почти ложь, прикрытая почти правдой, — его обычный, отработанный приём. Куратор выслушал, кивнул, словно вполне удовлетворённый, и Воронин ни на грош не поверил этому удовлетворению.

— Скромно, — заметил тот. — Скромность — хорошее качество. Особенно когда есть что прятать. — Он сказал это легко, с улыбкой, и тут же, не дав фразе налиться угрозой, повернул в сторону:

— Я ведь почему вами интересуюсь, Сергей Иванович. Война скоро. — Он обронил это спокойно, буднично, как говорят о погоде, и впился глазами в лицо Воронина, ловя отклик. — Да-да, не делайте удивлённого лица. Мы тут не дети, все всё понимают, хоть вслух говорить и не велено. Так вот, война.

— И война эта будет особенная. Не та, к какой готовили по уставам и наставлениям. Будут котлы, будут окружения, будет тыл, перемешанный с фронтом так, что и не разберёшь, где свои, где чужие. И понадобятся — позарез понадобятся — люди особого склада.

— Не те, что умеют красиво умирать в строю, — этих, слава богу, хватает. А те, что умеют думать сами, в одиночку, когда вокруг ни связи, ни приказа, ни соседа справа, — думать, и решать, и делать. Вот таких — раз-два и обчёлся. — Он чуть помолчал. — Мне отчего-то кажется, что вы из таких, Сергей Иванович. А я в людях ошибаюсь редко.

Воронин слушал, и под ровной, спокойной маской лейтенанта Рябова у него внутри всё подобралось и насторожилось до предела. Потому что человек этот, сам того не зная, описывал сейчас не что иное, как его, Воронина, будущее — то самое, к которому его и вынесет война: малые группы, чужой тыл, леса, связь по нитке, решения в одиночку. Куратор будто читал по его судьбе, как по раскрытой книге, и от этого делалось жутко. Но жуть свою Воронин загнал глубоко и ответил так, как ответил бы простой, польщённый и слегка оробевший лейтенант:

— Не знаю, гожусь ли я в такие, товарищ. Я человек служивый. Прикажут — пойду куда пошлют. А думать сам… так ведь и страшно одному-то думать. Боязно ошибиться.

— Боязно, — повторил куратор и улыбнулся — на этот раз почти по-доброму, почти с симпатией, и оттого особенно опасно. — Это вы хорошо сказали. Кто не боится — тот дурак, а дураки в нашем деле живут недолго. — Он закрыл папку, давая