Чужие петлицы - Роман Тард

Воронин сидел в кузове, на жёсткой лавке, придерживая планшет, и смотрел на проплывающую мимо землю — на чёрные, едва подсохшие поля, на серые деревеньки с журавлями колодцев, на берёзовые перелески, в которых уже занималась первая, нежная, светло-зелёная дымка. Тихая земля. Спящая. Та, что через полтора месяца станет дорогой отступления, гарью, воронками, колоннами пленных, — а сейчас она просто дышала талой сыростью и пахла прелым листом и дымком из печных труб, и ничего о себе не знала. Он один знал. И от этого знания у него, обычно сухого и спокойного, что-то тяжело поворачивалось в груди всякий раз, когда пикап проезжал очередную деревню с играющими у плетня ребятишками.

Зотов сидел впереди, рядом с шофёром, и за всю дорогу не обернулся к нему ни разу. Лишь однажды, на длинном пустом перегоне, приоткрыл дверцу — придержал, чтоб ветром не хлопнуло, — и, не поворачивая головы, спросил через плечо, негромко, словно думая вслух:

— Дома-то у тебя кто, Рябов? В Бежице.

— Мать. Брат, сестра. Отец на железной дороге, машинист.

— На железной — это хорошо. Бронь. — Зотов помолчал, не отрывая глаз от дороги. — Ты вот что мне скажи. Коли ты и впрямь такой знающий… о своих-то подумал? Бежица твоя — она к дороге близко? К узловой?

И в этом негаданном, не по службе вопросе Воронин расслышал больше, чем в ином долгом допросе. Полковник не лейтенанта сейчас проверял. Полковник примерял сказанное на себя, на собственный дом, на собственных детей, и ему делалось не по себе. Если мальчишка прав — а небо, того и гляди, подтвердит, — то беда идёт не на карту, не на отвлечённую линию с флажками. Беда идёт на Бежицу, на Минск, на тот дом, где спят дети.

— Близко, товарищ полковник, — тихо сказал Воронин. — Тут все близко. Вся страна отсюда — близко.

Зотов не ответил. Прикрыл дверцу. Но вопрос был задан не зря, и ответ услышан, и оба это знали.

На узел добрались к вечеру. Это был стык двух дорог в неоглядной приграничной шири: погранзастава, площадка полевого аэродрома неподалёку, штабная землянка, несколько изб, занятых под постой. Командир здешнего сектора, немолодой капитан с обветренным лицом, встретил полковника настороженно и без радости — лишних гостей из округа тут не любили. Зотов о цели поездки распространяться не стал, сказал коротко: посмотреть обстановку. Их разместили в избе. Воронин вышел на двор, когда уже сгущались сумерки.

Узел жил обычной своей пограничной жизнью, не ведая, что приехал к нему человек, знающий его близкую судьбу. У колодца негромко переговаривались бойцы. Дымила полевая кухня. Молодайка из крайней избы загоняла со двора корову, и та упиралась, мотала головой. На лётном поле за избами темнели под маскировочными сетями несколько самолётов — старых, тихоходных; Воронин определил их с одного взгляда и так же сразу, холодно понял, что в первое же утро войны их пожгут прямо тут, на земле, не дав подняться в воздух. Он знал здесь будущее каждой машины и каждого лица — и не мог сказать об этом ни слова.

Капитан, командир сектора, под вечер подошёл к ним ещё раз — уже мягче, оттаяв, принёс чаю в помятых жестяных кружках. Расспрашивал осторожно: как там в округе, спокойно ли, не слыхать ли новостей с той стороны. Зотов отвечал скупо. Воронин молчал, грел ладони о горячий бок кружки и думал, что этому обветренному, немолодому капитану — отцу, поди, семейства — осталось спокойной жизни считанные недели, а войны, может, и считанные часы. И сказать нельзя. Ничего нельзя сказать.

Запад темнел ровной, недоброй полосой. Там, за этой полосой, в каких-нибудь верстах, стояла, изготовившись, сила, о которой здесь покуда думали как о соседе, — неприятном, нахальном, но соседе. Воронин постоял, вглядываясь в темнеющий горизонт, потом носком сапога провёл по сырой земле черту. Это была граница. Поперёк неё он коротко, без нажима, прочертил три стрелки — оттуда, оттуда и оттуда, как уже чертил их в уме сотню раз. А после, не дав себе задержаться на этом, затёр всё подошвой, разровнял землю. Привычка. Думать руками и не оставлять следов.

Прилетят утром, сказал он себе. Они всегда летали утром, по свету. Прилетят. Должны.

И, едва успокоив себя этим «должны», поймал себя на трусливой, незваной мысли: а что, если на сей раз — нет? Что, если именно над этим узлом, именно в этот день история возьмёт да и отклонится на волосок от того, что он помнил? Тогда — конец. Тогда он не зоркий и не толковый, тогда он пустозвон, которого с этого дня перестанут слушать вовсе, а слушать в особом отделе станут совсем по-другому.

Он загнал эту мысль поглубже и пошёл спать. Спал плохо.

* * *

Разбудил его холод и серый, едва процедившийся в окошко свет.

Воронин вышел во двор. Стоял тот глухой предрассветный час, когда мир ещё не решил, день ему быть или нет. Над полями висел туман, низкий, молочный. Пахло сыростью и остывшей за ночь землёй. У плетня курил часовой. Где-то за избами всхрапывали лошади. Тихо было так, что звенело в ушах.

Воронин потёр ладонью лицо. Сон не держался в теле. Тело было молодое, отдохнувшее, оно своё за ночь взяло, не спрашивая головы. А голова не отдыхала вовсе.

Зотов уже не спал. Стоял у изгороди, в накинутой на плечи шинели, и глядел на запад. Воронин встал рядом. Молчали оба.

Светало медленно. Туман редел. Проступили дальние перелески, серая нитка дороги, тёмные пятна построек аэродрома.

И тогда они услышали.

Сначала — гул. Ровный, далёкий, на одной ноте. Не наш. Чужой мотор всегда звучит иначе, и ухо ловит это раньше головы. Гул нарастал, делился надвое — два мотора, — приближался с запада.

— Воздух, — негромко сказал кто-то у аэродрома.

Воронин поднял голову.

Он шёл высоко. Шёл спокойно, нагло, не таясь, — двухмоторный, тёмный на светлеющем небе. Шёл прямо над узлом, чуть в стороне от аэродрома, ровным курсом, как ходят по своему, не по чужому. Никто его не гнал. Никто не мог его прогнать.

На крыльях ясно, отчётливо чернели кресты.

Шёл не таясь. Шёл хозяином. Будто и не чужое небо под крыльями — своё, уже своё, заранее расписанное.

По двору вскидывались головы. Кто-то выругался сквозь зубы. Кто-то торопливо, украдкой перекрестился. Зенитчики припали к прицелам — и застыли, не смея тронуть.

А он фотографировал. Спокойно, виток за витком.