Начало - Сергей Олегович Воронин

Помрачневший Ворона обернулся к своим стрельцам:

– Паша, Гришка! Я его раны сейчас обработаю, а после поможете ротмистру в седло сесть и доведете до князя Ромодановского. Да повторите князю все, что Александр смог мне рассказать.

Стрельцы дружно закивали, в то время как десятник принялся перевязывать своего товарища. Не сдержав любопытства, Шилов вопросил:

– Пётр, а откуда ты цельного ротмистра знаешь, да еще по-свойски с ним так гутаришь?

Ворона ответил не сразу, аккуратно обрабатывая лекарской мазью крепко воспалившиеся порезы на руках ротмистра.

– Дружок это мой закадычный, Александр Фредерик фон Ронин. Когда наш приказ в Москве стоял, я бывал в кабаках новой немецкой слободы, был грешок, чего уж там? Да больно мне нравилась дочка одного кабатчика… Однажды к ней пристал захмелевший иноземец, ну так и я был под легким хмельком. Встал, в лоб ему разок дал, он наземь брык! Вот только у немца товарищей было человек пять. Из-за лавок все вскочили да за шпаги схватились, я же без сабельки был. Но и с клинком против пяти не сдюжить.

– Вон оно как… Выходит, Сашка тебе помог? – потер лоб Василий.

– Да. Он встал на их пути, строго закричал, стыдил, обещал доложить офицерам. За шпагу сам не хватался, на словах устыдил. Так и познакомились, а там уже и подружились.

Пётр немного помолчал – но, видно, нахлынули воспоминания, решил сам продолжить свой сказ.

– Дед Сашки, Себастьян фон Ронин, также на Руси бывал, и ведь воевал среди наемников Михаила Скопина-Шуйского. Тоже ротмистр! А когда деньги кончились, и шведам да прочим немцам стало нечем платить, Себастьян среди немногих верных остался в войске князя, помогал ему готовить первых русских рейтаров. Даже к старцу Иринарху Ростовскому за благословением ездил для Михаила Васильевича! И так впечатлился встречей со святым старцем, что принял святое крещение по греческому обряду.

Перевернув рейтара на живот, Ворона начал обрабатывать тому спину, как видно, пострадавшую от татарского кнута.

– Себастьян воевал под началом князя, но был сильно ранен в сече под Дмитровом. Тогда наемникам уже нашли деньги, и Михаил Васильевич щедро одарил ротмистра за верную службу, присвоил ему чин полковника да убыл в Москву. Вот только там князя-то и отравили. А после смерти Скопина-Шуйского фон Ронин оставил русскую службу и вернулся в немецкую землю, где женился на любимой им купеческой дочке.

Пётр Бурмистров невольно усмехнулся:

– Все как в доброй сказке, счастливый для Себастьяна конец?

Десятник пожал плечами:

– Ну… Это как посмотреть. Вскоре в немецкой земле началась долгая война, длившаяся целых тридцать лет. У Себастьяна успел лишь только родиться сын, Фредерик, как полковнику пришлось вновь сесть в седло и облачиться в черный доспех. И воевал он еще лет десять, видясь с семьей урывками, вновь был тяжело ранен. Сын же Себастьяна пошел по материнской линии, стал купцом, но война разорила семью фон Рониных. Так что внук, наслушавшись рассказов о подвигах славного полковника и щедрой царской службе в Московии, рванул на Русь, где стал ротмистром рейтаров. А после и крестился православным обрядом, подобно деду.

Закончив перевязывать товарища, Ворона обратился к своим стрельцам:

– Все, братцы, закончил я, сажайте Сашку в седло!

Стрельцы, впечатленные рассказом командира, усадили застонавшего ротмистра на коня с великим бережением, и лишь после того, как они удалились, Бурмистров задал беспокоящий его вопрос:

– А что же немка-то твоя, дочка кабатчика?

Десятник только хмыкнул в ответ, но как-то совсем невесело:

– Ханна-то? Ханной ее звали. Ну, а что? Вроде и я ей глянулся, немецкий говор у Александра подтянул, объясняться с ней начал, сговариваться. Я свататься хотел и надеялся упросить ее перейти в нашу веру. Но когда заговорил о том, Ханна лишь захохотала да в подпол кабацкий отвела.

– Ну… и?

– Да что «и»-то?! Подол задрала и задом ко мне повернулась – мол, давай, не робей! Ты за меня заступался, и сам мне нравишься.

Ворона рассерженно замолчал, оборвав рассказ на самом интересном месте, так что дети боярские и оставшийся стрелец аж шеи вытянули, смотря на десятника. Наконец, Шилов жарко прошептал:

– А дальше? Дальше-то что?!

Пётр с недоумением уставился на товарища.

– А что могло быть дальше? Я к ней с любовью, свататься хотел, а она ко мне… Бери, не хочу! Ну, так я ничего и не захотел. Мужицкое желание, оно, конечно, было. Только ведь чувствовал я себя при этом так, словно с разбега в поросячий хлев запрыгнул, да весь в помоях измазался. Ушел я из кабака, и с тех пор Ханны больше не видел.

…Русская рать вторую ночь стояла на страже у реки, что отделяла ее от врага. Стояла в полной боевой готовности, зарядив и пушки (в том числе и множество трофейных орудий), и самопалы, ожидая, что враг вот-вот ударит через брод. Сторожи несли сменный дозор, с тоской вдыхая все более густой смрад от разлагающихся в воде тел. Да то тут, то там всплывал из реки раздувшийся мертвец, напоминая о жестокой сече, кипевшей три дня назад. Однако же Выговский и Гирей так и не рискнули вновь ударить через реку, когда броды ее прикрыла вся русская рать.

Помнили, собаки, какие потери несла панцирная кавалерия шляхтичей, по большей части на дне Куколки и упокоившаяся. Вот только шляхтичи, прижатые ко дну за счет тяжелой брони, не всплывали, потому-то сомы, налимы да раки их там и объедали.

Между тем Конотоп по-прежнему оставался в осаде, угрожая прорывом гарнизона в русском тылу. А помимо проблемы множества раненых, коим требовался куда лучший уход, чем в русском полевом лагере, назревала и иная проблема. Близость реки, забитой телами убитых, могла породить тяжелые болезни.

Но думать о том – доля воевод и полковников. Ну а ратники что? У ратников своих забот хватает: прокормить себя, напиться чистой питьевой воды, устроиться поспать, где поудобней, пока сеча не зачлась. Да приготовить поснедать побыстрее, покуда время есть!

Вот и донские казаки, крепко выручившие стрельцов и детей боярских, занимались готовкой – да не просто кулеша, а выловленных в Куколке раков! Варили целую кучу клешнистых с солью да укропчиком, нисколько не брезгуя уловом из «мертвой реки». С другой стороны, раки-то всю жизнь питаются падалью, коли повезет, но их собственное мясо от того хуже не становится. Да и добывали их донцы выше по течению от брода, там, где вода речная куда чище. Правда, о том они мало кому