Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

за уши с красными кисточками. Та зашипела, но послушно юркнула под одеяло, которое Кёко с краю приподняла. Такао-даю прошествовала мимо, не глядя, зашла за ширму, опустилась на циновку и, осушив половину оставшейся с вечера токкури – Кёко уже хорошо запомнила звук её жадных, прерывистых глотков, – очень быстро засопела. Только пробормотала, когда укладывалась:

– Чокнутые. Вокруг меня одни чокнутые. Оторванная голова, как же… Будто она не знает!

Кёко лежала молча ещё несколько минут после, дожидаясь, когда Такао-даю точно-точно уснёт, глубоко и крепко. Мио копошилась где-то между её лодыжек, шерсть щекотала босые ступни, и под одеялом сделалось жарко и тесно. Кёко ойкнула и снова приподняла одеяло, чтобы разноглазая морда выглянула на свет, когда один из острых коготков цапнул её за ляжку.

– Где Странник?! – раздражённо спросила Мио.

– Не знаю, – ответила Кёко, морщась и потирая царапину. – Мы разделились почти сразу же, как пришли в «Бэнтэн».

– Для чего?

– Во-первых, он не очень-то смахивает на ойран или синдзо, и это в таком месте большая проблема. Во-вторых… У нас спор. Мне нужно узнать за оставшиеся три дня больше, чем узнает он. Если не будешь ныть и поможешь, обещаю больше не кормить тебя редиской.

Мио снова завертелась, поцарапала Кёко ещё кое-где, отчего та едва не запищала и не вытолкнула её с циновки ногой.

– Что у вас за развлечения такие – на собственную жизнь спорить?! Это же мононоке! Просто играть в кицунэ-кён[37] не пробовали?!

Кёко придавила её рукой, чтоб замолкла, перестала возиться и постаралась заснуть. Мио ничего не оставалось, кроме как свернуться там же, у неё в ногах, калачиком, и вместе они стали ждать начала четвёртого дня.

* * *

Тот, несмотря на возложенные на него надежды, толком ничего им обеим не принёс. Кёко промаялась с обычной работой и Мио до самого вечера. Но больше, конечно же, с Мио. Той доставляло изощрённое удовольствие носиться по коридорам между ног юдзё и, едва кто-то из них успевал закричать, прятаться где-нибудь под полом или на балках, доводя тем самым до нервного срыва яритэ, бегающую за ней по «Бэнтэн» с бамбуковой тростью и прытью, какую обычно не ждёшь от женщины её тучной комплекции. На просьбу заняться чем-нибудь полезным, раз она так хочет, чтоб они трое поскорее покинули «Бэнтэн», Мио пообещала «притащить ещё грязных простыней, правда, не факт, что там будет именно кровь». Кёко оставлять в покое она явно не собиралась, из-за чего та с трудом пережила четвёртый день.

Под его конец кое-что интересное всё же случилось.

– Я такая красивая, – бормотала Такао-даю во сне. – Я не заслуживаю быть такой красивой…

Кёко скривилась, подобрала с пола очередную пустую токкури, оставшуюся от визита последнего клиента, и тихонько покинула спальню. Красивая Такао-даю с задранным до живота кимоно и с размазанной по лицу пудрой захрапела ей вслед, совершенно равнодушная к лучу солнечного света, случайно впущенному Кёко из-за дверей.

Незадолго до этого она всё-таки нарушила завет Странника не спрашивать никого о мононоке напрямую и предприняла попытку. Но как и следовало ожидать, ничего не добилась – ойран на неё только шикали, веля не кликать беду и захлопнуть рот, а синдзо убегали. Чтобы снова бесцельно не бродить по борделю, заглядывая в подозрительно пустые комнаты, и не нюхать воздух, пытаясь учуять кровь, Кёко решила подвести итоги и, возможно, отыскать Странника и сдаться. Он-то наверняка достиг гораздо больших успехов в расследовании! По крайней мере, в той его области, где требовалась скрытность: Кёко несколько раз находила его талисманы с тёмно-красным цветком на дверных косяках и под потолком, которые она однозначно не клеила и даже не имела в своих запасах («Как он вообще дотуда достал?! Прыгал, что ли?»). Значит, Странник тоже был здесь и всё исследовал – и, в отличие от неё, что-то наверняка нашёл. Иначе это давно обнаружила бы Кёко.

«Мононоке убивает с короткими промежутками примерно в одну неделю», – пометила Кёко на дощечке, отломанной от рассохшегося ящика из кладовой, поскольку выдать какие-либо принадлежности для письма, кроме старой, погрызенной кем-то кисточки, ей отказались. Там же, среди коробок, Кёко и спряталась, подпёрла спиной один из шкафов, на котором дозревали связки хурмы, источающие сладкий медовый аромат. На одном фрукте и офуда колыхался тот самый, необычный офуда Странника, которого ещё вчера тут не было. Цветочный узор на нём словно её дразнил, напоминал, как сильно она отстала. Кёко косилась на него недовольно, но продолжала писать: «Первое убийство в начале декабря, второе – в десятых числах… Пятое совсем недавно, за день до нашего со Странником прибытия. Скоро будет шестое?»

Она зло кинула кисточку себе в ноги, ибо на этом её знания о мононоке закончились. Для необъяснимых зацепок же – «Много благовоний. Много лекарственных бальзамов. Запертая в комнате служанка, которая потом исчезла. Застиранная кровь на футоне» – места много не требовалось, всё уложилось буквально в пару строчек, и больше половины дощечки осталось пустой.

– А ты чего подсматриваешь? – спросила Кёко у витражного мотылька. Она настолько привыкла к тому, что он шуршит где-то у неё под воротником, что уже даже почти не обращала внимания, когда с её плеча, любопытствуя, наклонялся. – Для хозяина своего шпионишь, а? Разве это честно?

Как и ожидалось, цукумогами ничего ей не сказал. Только нарисованное лицо между крыльев будто стало выглядеть как-то насмешливо. Кёко в отместку пощекотала ногтем то местечко под его трещиной, которое про себя звала «стеклянным пузиком», и улыбнулась, слушая звон, в котором угадывалось недовольство.

Мио, примостившаяся в плетёную корзину с яблоками неподалёку, подняла голову.

– А этот пенёк давно здесь стоит?

– Кто?

– Ива, – раздалось с порога каморки. – Ива.

Аояги и вправду замерла в дверях, переодетая из своего многослойного кимоно, слишком уж приметного, в рабочий наряд-каппоги, и поставила перед Кёко деревянную миску уже очищенного, замоченного и оттого налившегося краснотой физалиса, а затем медленно поклонилась.

«Точно, – вспомнила Кёко растерянно. – Такао-даю же велела физалис засолить! Совсем забыла. Но…»

Рукой она нырнула в свой рукав, пошарила там пальцами, ища мягкий и бархатный ивовый лепесток, который после того, как Аояги ещё вчера ночной горшок таю почистила, однозначно не доставала больше.

– Ива. Ива, – сказала та легко и по-доброму, как говорила обычно.

Но отнюдь не как обычно она себя вела. Самостоятельно.

– Вот бы мне тоже духа-служку иметь, – вздохнула Мио завистливо. – Что? Что у тебя с лицом? Надоел тебе сикигами, так отдай мне!

– Нет-нет, – забормотала Кёко растерянно. – Не в этом дело. Просто я не приказывала ничего Аояги, она