Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

и в какой-то мере в глубине души даже надеялась (это здорово помогло бы ей в расследовании). Она даже свой зачарованный оби с бубенцами тайком в спальню Такао-даю протащила и, едва проснувшись, тут же перекинула его через плечо, как походный узелок. Бумажные талисманы – «Покой», «Оцепенение», «Сон», «Неуязвимость» – лежали под подушкой. Кёко хоть и спросонья, но тут же ловко выдернула нужные, смахнула с лица всклоченные волосы и бросилась на зов.

Вместе с ней это, судя по всему, сделал весь «Бэнтэн»: Кёко пришлось протискиваться через заспанных юдзё, многие из которых примчались от клиентов практически нагими. Спальня дзёро[35], где перед входом все собрались, была лишь на четверть такой же роскошной, как у Такао-даю. Впрочем, её владелица и сама уступала той в красоте и утончённости. Возрастом дзёро уже достигла лет двадцати пяти, что было большой редкостью для представительниц её профессии. Длинные и струящиеся волосы цвета корицы спутались у щёк, маленькие тёмные глаза в обрамлении крашеных ресниц смотрелись непропорционально на крупном лице с толстыми губами. Грудь её была такой же – Кёко заметила это, потому что дзёро даже не удосужилась запахнуть ворот кимоно. Рядом с ней отдыхал юноша, ещё почти мальчишка, кудрявый и светлокожий, явно чужестранец. Должно быть, он перебрал вина, потому что плохо соображал и постоянно тёр глаза, пока дзёро уже несколько минут кричала.

– Голова, голова! Оторванная голова!

Даже Такао-даю после целой токкури саке пробудилась, прибежала прямо в муслиновом чёрном халате и вместе с остальными судачащими таращилась на скулящую девицу, тычущую пальцем куда-то себе в лоб.

– Вот тут, вот тут она сидела! Прям на мне!

– Кто? Кто? – Кёко не сразу заметила госпожу Ёсино. Сначала почувствовала запах табака – более едкий и горький, чем у Странника, похожий на обычный костровый дым, – а уже затем увидела, как она, растолкав своих подопечных локтями, присаживается рядом с дзёро и берёт её за плечи. – Кто здесь был, Хэйтаро?

– Оторванная голова! – продолжала повторять она. – Женская со звериной пастью! Шагала на волосах вместо ног, спустилась прямо с потолка, а потом начала смеяться и моё лицо вылизывать! Я не могла пошевелиться от страха, тело не слушалось, будто лёд кан-но ири сковал. Клянусь, госпожа, здесь правда было чудовище! Пожалуйста, пожалуйста, защитите меня! Не дайте мононоке меня забрать! Пусть клиентов лучше моих берёт. Только не меня!

Кёко сощурилась, а госпожа принялась цокать языком и наглаживать несчастную дзёро по спине, приобняв, как родную дочь. Только в выражении лица при этом ни намёка на нежность не мелькнуло – скорее, хозяйская досада: как не вовремя с захворавшим питомцем приходится возиться. Кёко же озадачилась: «Оторванная голова? Но разве Ёсино не говорила, что мононоке – ноппэрапон?»

Это могло только две вещи означать: либо Ёсино ошиблась (считай, соврала), либо…

– Я не думаю, что это был мононоке.

В комнате стоял такой гвалт от женщин, которые зарёванную дзёро рвались утешить, что Ёсино довольно скоро не выдержала и выгнала их прочь вместе с фыркающей, вечно недовольной яритэ. Та причитала, что надо вести себя потише, не вопить, даже если призраки прямо под кожу лезут, ведь «много клиентов осталось на ночь в “Бэнтэн”, услышали небось тоже, сейчас понесутся новые сплетни!».

В конце концов в комнате, помимо дзёро и её молодого клиента, остались только сама Ёсино, Кёко и Такао-даю – последнюю попросили задержаться, чтобы не было так подозрительно, что задержалась Кёко.

– Если бы это правда был мононоке, то один из вас был бы уже мёртв. Вероятнее всего, он, – Кёко кивнула на полураздетого юношу, который, бормоча извинения на их ломаном языке, быстро завязывал штаны. – А ещё…

Она коротко перечислила несколько примет, обычно следующих за любым мстительным духом, как засуха следует за зноем: запах сырости и разложения, словно даже не ты на кладбище пришёл, а кладбище пришло к тебе; холодный воздух, почти стужа, но не зимняя, нет, а тоже замогильная; следы от рук и ног, лап и хвостов, чего-то на стенах и даже потолке; и, главное, опасность, которую оммёдзи чуют, как волки – раненую дичь. Кёко тоже учуять старалась, медленно покрытые лаком ширмы и тансу несколько раз обошла. Вынюхивала, чуть ли носом по ним водила, прочертила пальцем каждый шов в полу, надеясь, что где-то да испачкается в запёкшейся крови, смоле или липкой грязи.

И ничего не нашла.

Если и пахло чем-то, то только благовониями, которые перебьют всё на свете, и немножечко вином, собравшимся в лужицу возле опрокинутого сосуда. Кёко понюхала его тоже и, совершенно несведущая в алкоголе, не смогла разобрать, свежее оно или испорченное, нет ли там какой-нибудь примеси. Впрочем, было достаточно и того, что сосуд вмещал в себя порядка литра, а пролилось совсем ничего.

«Значит, остальное выпили…»

А когда живёшь под прицелом мстительного духа, видеть всякое по ночам, напившись, вполне закономерно.

Госпожа Ёсино тоже наверняка о том подумала, покосилась на сосуд и гладить дзёро перестала.

– Я заболею? Я заболею? – бормотала дзёро, обхватив себя руками. Раздетая по пояс и раскачивающаяся назад-вперёд, она и впрямь на больную походила, но отнюдь не телом. – Теперь я точно подхвачу хворобу, да, тётушка? Может быть, я уже больна?

Ёсино покачала головой, велела ей укрыться одеялом и постараться вновь заснуть, а Такао-даю попросила разок снизойти до роли синдзо и сходить на кухню, чтобы принести горячий чай с сушёной валерьяной. Плохо говорящего на местном языке юношу яритэ любезно подхватила под руку и повела вниз, как только Ёсино выставила его за дверь.

– С чего ваша дзёро решила, что должна непременно заболеть? – спросила у неё Кёко, выйдя следом после того, как дзёро наконец-то успокоилась. Для этого Кёко ещё несколькими защитными талисманами пришлось пожертвовать, наклеив их на дверь – по-другому дзёро отказывалась прекращать истерику и причитала, что вот-вот умрёт. – Встреча с мононоке или любым другим духом вовсе не предполагает, что вы обязательно подхватите душевный или любой другой недуг. Это случается лишь в случае одержимости или если позволить мононоке к себе «пристать» и питаться вашей ки…

– Бедняжка просто не в себе, как и многие здесь, из-за присутствия сверхъестественного духа, – ответила Ёсино вежливо, но сухо. – Надеюсь, ваш учитель скоро поймёт, где его место, и признает, что чем раньше вы проведёте обряд изгнания, тем быстрее всем здесь станет лучше.

– Простите?.. Вы сейчас звучали крайне неуважительно…

– Работа оммёдзи не так сложна, как это воспевается в театре и легендах. Любой, тоже имея особый короб или меч, мог бы обойтись без вашей помощи. Готова поспорить, вам двоим просто