Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

– Нет.

– Тогда на кой ты мне нужна?! – Такао-даю фыркнула, раздался плеск и звон, с каким падает сосуд и разливается саке.

– Здесь я как обычная синдзо, а не…

– Ой, не придуривайся. Тётушка сказала, ты будешь защищать меня от духа, пока вы что-то там проверяете вдвоём с учителем. Что ты вообще умеешь, а? Даже волосы расчёсываешь скверно.

– Я умею танцевать кагура.

– И что, это правда нас спасёт? – Такао-даю на том конце комнаты явно повеселела от услышанного.

Кёко же, наоборот, сделалась серьёзной. О танцах она давно ни с кем не говорила, не вспоминала даже, но о гашадакуро – Рен – и замке даймё так и не забыла. Как и о том чувстве, что тот последний танец ей подарил. Она определённо ощутила силу.

– Вполне возможно. Но только в самом крайнем случае, потому что я обещала учителю больше никогда этого не делать. Мой танец… Он особенный. Действует на мононоке как священное оружие, но при этом тратит много ки, то есть моей жизненной энергии. И если за этим не уследить, то можно лишиться всякой подвижности и считайте, что умереть. Такое с моим дедушкой случилось – и под старость происходит с большинством оммёдзи. Со мной же может случиться намного раньше при неосторожности и… Я очень этого боюсь. Но в то же время… Танец и упокоение… Если бы я научилась этому в полной мере, я изгоняла бы мононоке как никто другой из моей семьи! Но у меня даже потренироваться этому возможности нет. Если Странник увидит, он просто…

Такао-даю захрапела.

«Наверное, я и вправду много болтаю», – тяжко вздохнула Кёко, отпуская край одеяла, который всё это время задумчиво теребила в пальцах. Сквозь щели между расписанным полотном ширмы и каркасом проглядывался тлеющий очаг и бледный профиль таю с чёрными волосами, разметанными по подушке. Грудь её вздымалась мерно, а сопение напоминало свист. Таю явно добилась своего – сон её и впрямь был крепок.

«Насколько, интересно?»

Очевидно, очень крепок, потому что Кёко сумела обшарить весь туалетный столик таю и при этом её не разбудить. Так она узнала, что в шкатулках у неё вовсе не украшения, не крем и даже не пудра из рисовой муки, а целебный бальзам. Очень много бальзама, которым она каждые несколько часов мажет руки.

* * *

…В те моменты, когда Такао-даю не требовалось присутствие Кёко, основными поручениями для неё была беготня туда-сюда по делам «Бэнтэн»: за рисом, за благовониями, за чистыми полотенцами, за починенными в мастерской гэта, за гречневой лапшой с окунем в ятай, которую заказал тот или иной подвыпивший клиент. Кёко могла бы послать вместо себя Аояги, но это была возможность ненадолго вырваться из борделя, и она ею наслаждалась. Накидывала на себя подбитое ватой кимоно и шла на центральную улицу Симабары с пёстрым красным фонарём наперевес, на котором было выведено название дома удовольствий. Под ним, в белом одеянии синдзо, даже со своим слепым глазом и кожей под стать лежащему на улицах снегу, Кёко словно становилась невидимкой. Её фонарь же был визитной карточкой, показав которую можно было получить в долг всё на свете: и еду, за приготовление коей владелец ятая брался, едва завидев фонарь Кёко вдалеке; и лекарства, если какую-то ойран скрутила диарея иль мигрень; и даже покрыть расходы на отправку писем.

Последним Кёко беззастенчиво воспользовалась, когда покинула «Бэнтэн» на утро второго дня, пока её госпожа разучивала новую песнь на цитре, готовясь к визиту местного чиновника. Кёко прохрустела по снегу обледеневшими ногами до почтовой станции и выложила там на отправку одну связку мон – медных, конечно, а не серебряных, как у таю. В приложенном к переводу письме Кёко рассказывала сёстрам и Кагуя-химе обо всех своих приключениях и путешествиях, умалчивая, правда, о таких неблагопристойных деталях, как место, где она сейчас находилась (и попросив на почте отметку Симабары не ставить – просто указать, что отправление из Киото).

Кёко могла бы наплакать целое ведро от сожаления, что получить ответное письмо у неё не получится. Ведь к тому моменту, как её собственное доставят в имение Хакуро, Кёко уже окажется в другой префектуре. У Кагуя-химе, должно быть, море конвертов с печатями разных городов накопилось за эти полгода! Кёко старалась писать ей по одному в месяц. И всякий раз желала им с сёстрами успехов, благоволения богов и приятных поводов потратить отправленные деньги, а дедушке – здоровья.

И при этом даже не знала, жив ли он до сих пор.

Стоило подумать об этом, как незримая когтистая лапа, похожая на лапку Мио, хватала Кёко за сердце. Поэтому она предпочитала гадать о другом: кого родила Кагуя-химе? Мальчика или всё-таки девочку? Родить она уже должна была совершенно точно, Кёко месяца отсчитывала по узелкам на подкладке своего рукава, чтобы не сбиться.

«Мой братец или сестрица должны уже самостоятельно держать головку, – думала Кёко, когда отдавала письмо, и, цокнув языком, добавила туда ещё и те деньги, что собиралась оставить себе на новый дзюбан. – Им сейчас нужнее».

А затем она воротилась из почтового отделения в «Бэнтэн», прихватив с собой порцию гречневой лапши с окунем, за которой её снова и посылали.

– Кто это? Твоя ученица? Может, она тоже присоединится к нам?

– Нет, ученица на то и ученица, чтобы только учиться. Пускай стоит и смотрит.

Кёко ещё никогда так не жалела о собственной исполнительности. Принесла лапшу ровно к тому часу, который называла ей Такао-даю, но как будто бы опоздала. Она по-девичьи оцепенела с подносом в руках, молча взирая на то, как таю седлает бедра клиента, даже ширму не задвинув, будто им обоим хотелось быть пойманными.

– У неё уже есть избранник, я слышала, – промурлыкала Такао-даю мужчине на ухо. Глаза у того были маленькие, чёрные и блестящие, прямо как у вороны. Ворон же был вышит и на плечах снятого, прилежно сложенного кимоно – чиновничий клан. – Она путешествовала с ним до того, как попала сюда. Наверное, потому и пришла, чтобы поднабраться для него опыта… Верно, моя синдзо? Я права? Смотри внимательно, запоминай. Пригодится.

Когда Такао-даю стала преподавать ей более наглядно и язык её так переплёлся с языком клиента, что было невозможно сказать, где чей, Кёко почти бросила на пол поднос и вылетела из комнаты. Это выглядело даже хуже, чем нарисованные всюду сюнга – так, словно они ожили… Но самым худшим было то, что память у Кёко как калька, на которой хочешь не хочешь, а отпечатывается всё увиденное, даже голые и скользкие