Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

со старинной мебелью, с картинами (уже даже не пошлыми, а настоящими произведениями искусства), – стало очевидно сразу. Но лишь когда фусума открылась, а камуро вдруг подскочила и бросилась бежать, оставив Кёко одну, она поняла, где очутилась.

– Так и будешь там сидеть? – спросила у неё Такао-даю, одна из трёх лучших куртизанок Идзанами и её новая госпожа.

– Таю, – выдохнула Кёко и даже не сразу поняла, что вслух.

Как и подобает юной госпоже из благородного рода, она никогда прежде не видела таю воочию, разве что пьяных ойран на празднике Рео Такэда или неприкаянных юдзё на улицах Камиуры. Однако это было не то же самое, что узреть ту, которую называли кэйсэй – «разрушительницей замков». Обращаться к таким женщинам следовало не иначе как «принцесса». Местные, которых Кёко со Странником успели порасспрашивать по пути в Симабару, сказали, что настоящую таю не перепутать ни с кем, – и не соврали. Если наряды обычных юдзё были просто красивыми, то даже домашний халат таю был пошит из золотого муслина.

– Эта девочка, Аяха, с рождения нема, – сказала Такао-даю. – Обладаешь ли ты даром возвращать калекам отнятое? Или просто пользуешься её недугом и наслаждаешься возможностью болтать без умолку?

Кёко и сама ненадолго сделалась немой. Сначала от стыда, а затем от осознания, что вот теперь игра и вправду началась – она на сцене. Руки дрогнули, чайный поднос звякнул, но, целый и невредимый, оказался на своём месте за порожком комнаты размером в целых десять циновок. На полу – футоны из чёрного бархата, обтянутые алым крепом и сложенные по несколько штук, чтобы было удобнее, мягче. На стеллаже – такая же цитра, какая пела на первом этаже, а чуть выше неё – вазы со срезанными цветами, уже, правда, иссохшими.

Кипарисовая ширма делила пространство комнаты надвое, и сразу становилось ясно, где чья половина: у двери – вешалка для одежды гостя, стопка романов, журналов, театральных программ… А за ширмой – постель с жаровней и зеркало, в краешке которого отражались лишь свечи и губы цвета сафлора, из малиновых цветков которого изготавливались самые дорогие пигменты для помад.

– Меня зовут Кёко, госпожа. Я ваша новая синдзо. Мне очень жаль, никто не предупредил меня насчёт Аяхи. Я обязательно извинюсь перед ней. Госпожа Ёсино сказала…

– Я не разрешала тебе входить. Оставайся на месте и покажи мне руки.

– Простите?

Таю не стала повторять, но отклонилась от зеркала и повернулась чуть больше, чем на треть, позволяя разглядеть не только чернявый затылок с черепашьим гребнем, но и часть выбеленного лица с нитями тонких бровей. Кёко послушно остановилась на ковре с аляповатым узором, явно привезённом из-за океана – подобный ей встретился на лежанке в кошачьем дворце, – а затем растерянно вытянула вперёд руки.

– Закатай рукава.

И это Кёко тоже сделала. Надеялась только, что цукумогами успел спрятаться надёжно и останется незамеченным – ни единого звука от него не слышалось, хотя что-то приободряюще по спине скребло. Подвернув до локтей короткие рукава служебного одеяния, она раскрыла ладони и подняла те повыше, чтобы таю увидела всё, что хотела, а именно длинные розоватые шрамы от осколков меча и мозоли, действительно как у прислуги, а не молодой госпожи. Кёко понадеялась, что для дотошно осматривающей её Такао-даю это станет благоприятным знаком, который она расценит как доказательство её опытности и трудолюбия.

– Хорошо, – кивнула Такао-даю удовлетворённо и снова вернулась к любованию собой в зеркале, втирая в запястья какой-то маслянистый крем из серебряной шкатулки, пахнущий терпко и горько, как степные травы. – Но близко ко мне не подходи, держись на расстоянии в три шага.

– Как скажете, госпожа. Нужно ли мне…

– Я сама буду говорить, что тебе нужно. И не называй меня «госпожой». Теперь я твоя сестра.

Кёко никого так уже почти год не называла, и потому обращение это прилипло к внутренней стороне её зубов, отказываясь выходить. Пришлось зажмуриться и языком упереться в верхнее нёбо, чтобы открыть собственный рот.

– Слушаюсь… сестра.

– У меня сегодня важный вечер. Приготовь пудру.

– Пудру?

– Ты что, никогда раньше не готовила пудру?

– Нет, госпожа, не доводилось.

– Вот же лгунья. А сейчас на лице у тебя что? – Таю фыркнула, стрельнув чёрными глазами в Кёко через зеркало, и та решила не сообщать, что её мертвенная бледность потому и «мертвенная», что подарена смертью при самом рождении. Ещё гляди завидовать начнёт. – Смешай черпак рисовой муки с черпаком воды и размешай. В конце добавь свинец и разотри всё хорошенько до однородной массы.

– Свинец?!

– Ты так и будешь всё переспрашивать?

– Но свинец уже давно никто не добавляет, он опасен! Вместо него в пудру теперь кладут…

– Я у тебя не спрашивала совета. Закрой рот и делай, что велят.

Кажется, теперь Кёко понимала, отчего же Странник так улыбался, заключая спор.

«Непросто может быть», – сказал он тогда.

Но в случае с Такао-даю – женщиной, которая, как выяснилось позже, не терпела полумер, искренности, близости и когда кто-то знает о чём-то больше её, – слово «непросто» никуда не годилось.

Следующие несколько дней обещали стать для Кёко сущим кошмаром.

III

Три дня Кёко пробыла служанкой великой таю Симабары, и уже к концу первого дня её худшие опасения подтвердились: кошмар-то кошмар, но вовсе не такой, какие ей снились в детстве после страшных дедушкиных историй о мононоке. О том кошмаре, который принесла в её жизнь Такао-даю, и рассказать было стыдно, ибо дни Кёко наполнились хозяйственной работой, которой она занималась ещё в пору девичества, до того, как сделаться оммёдзи. Словом, скука смертная!

Единственное, что ей удалось выяснить достаточно быстро – уже на следующий день после вступления в должность, – так это то, что Такао-даю не только первая красавица дома «Бэнтэн», но ещё и пьяница да бездельница, каких поискать. Она пила много саке – Кёко прежде полагала, что столько пьют лишь мужчины; никогда не пропускала послеобеденный сон и, наевшись инжира, всегда оставляла для Кёко какое-нибудь поручение на ночь (видимо, заботилась, чтобы та не пресытилась отдыхом). Все три дня, впрочем, поручение было одним и тем же – простым в той же мере, что и странным: вымыть все полы в спальне и коридоре кипятком, уделяя особое внимание углам. Полоща тряпку, Кёко всматривалась в паркетные швы, пытаясь углядеть там красных муравьёв или каких-нибудь других жуков, которые, наверное, истязали Такао-даю, но за всё время никто в комнату к ней так и не заполз. Посещали её одни лишь мужчины.

Каждого своего гостя