Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

– Отдашь мне Кусанаги-но цуруги?

– Не стоит. В Симабаре оружие запрещено: увидят у тебя меч, пусть и сломанный, – в лучшем случае выпорют, будь ты хоть десять раз оммёдзи. В моём коробе ему сейчас безопаснее. Как во дворце императрицы кошек, помнишь?

«Где ты фактически с другими ёкаями сговорился и мне ничего не сказал, а потом выпустил на волю сразу четырёх злых духов!» – хотелось напомнить Кёко, ибо идея расставаться со сломанным мечом ей не нравилась, но и таскать оружие с собой, будучи синдзо, тоже было скверно.

– А талисманов нам точно хватит? – продолжила переживать она и незаметно пощупала офуда под своим поясом, те штук двадцать на разные случаи, что она везде носила. – Нужно было по пути в Симабару в храм зайти, ещё попросить! Особых-то Нана вон сколько дала, но, например, печать «Открыть»… Или печать «Замри», которая мне лучше всех даётся… Или «Сновидение»…

– Я схожу, принесу. Не знаю, заметила ли ты, но прямо между «Бэнтэн» и лавкой с афродизиаками стоит кумирня, может быть, поблизости отыщется каннуси, который согласится быстро изготовить немного талисманов про запас. В крайнем случае в город выйду и зайду обратно.

– Только точно-точно зайди! Не оставляй меня здесь одну, ты понял? – Кёко почти вцепилась в его пурпурное кимоно, и в полумраке раздался тихий смех, словно горсть сахара из тростника зашуршала и растаяла на языке. Пальцы с длинными графитовыми когтями накрыли её ладони. Наверное, Странник её от себя отцепить хотел, и Кёко выпрямилась, кашлянула неловко. – А где будешь ты сам? Ты, кажется, сказал Ёсино что-то про «заманчивую идею»…

– Я так или иначе буду рядом. Увидишь.

– Притворишься клиентом?

– У меня нет столько денег, да и больше одного дня и одной ночи клиентам в одном публичном доме проводить нельзя. Закон всех юкаку.

– Тогда, полагаю, мне ждать тебя в образе исключительной и не очень женственной ойран? Так сказать, «на любителя». – Странник почти засмеялся, но ничего конкретного на вопрос не ответил. Так что Кёко задала иной: – Мне нужно следить за Такао-даю и попытаться разузнать про её бывшую мёртвую синдзо, верно?

– Верно. Учти, все таю капризны, как ками. Вдобавок вряд ли Ёсино станет от Такао-даю скрывать, кто ты на самом деле. Словом, может быть непросто.

– Справлюсь, – самонадеянно сказала Кёко. – Что обычно делают синдзо? Помогают одеваться? Расчёсывают волосы? Ночные горшки выносят? Тоже мне, испытания!

– Я имел в виду то, что тебе также придётся защищать её, если мононоке явится. Но… Теперь о том, как ты будешь выносить ночные горшки, я тоже переживаю.

– Хоть я и из благородного рода, но благородство наше всегда теснила нехватка средств. Кагуя-химе от прислуги отказалась, ещё когда мне исполнилось одиннадцать.

– И всё же. Юная госпожа, которая вдруг попадает в распоряжение другой госпожи, – такие истории всегда кончаются бедой! Или появлением ещё одного мононоке.

– Я справлюсь, – повторила Кёко с нажимом в голосе, на что Странник опять напутствовал:

– Это тебе не замок даймё. Отнесись к нашему расследованию так, будто вокруг тебя змеи, не люди. Вопросов в лоб не задавай – не ответят или солгут. Правил установленных не нарушай – накажут и будут иметь на то полное право, коль ты теперь официально здесь работаешь. Хорошо, что у тебя волосы короткие – не вырвут… Но всё равно постарайся здесь ни с кем не драться. А если…

– Если первой разузнаю, что же за мононоке на самом деле орудует в доме удовольствий, – перебила его Кёко, – то ты расскажешь мне, за что убил тысяча триста шестьдесят шесть жителей деревни на Эдзо.

Тишиной, которая повисла между ними, можно было заколачивать гвозди.

Глаза Странника в этом освещении и без того казались чёрными, но теперь же зрачок окончательно слился с радужкой. Тёмно-красный цвет вдоль нижних ресниц и вправду стал напоминать запёкшуюся кровь. Кёко её на языке почувствовала, когда сама же за язык себя укусила. Только поздно было: длинные острые уши, как у куницы, обладали таким же острым слухом. А вот Кёко обладала разве что бескрайним и неуместным любопытством, одновременно на жажду и голод похожим, которое Странник даже спустя полгода так и не утолил. Кёко позволила ему считать, будто она позабыла о том лесном привале, об обещании, что не отвернётся, не уйдёт, даже если он откроет правду; о самом её желании всё и обо всём, связанном с ним, узнать.

Но она не забыла. Ждала, как подобает ждать хищнику, на хищника же и охотящемуся. Момент сейчас был самый подходящий: темно так, что две их тени сливаются в одну, и сложно, ведь Кёко в «Бэнтэн» придётся одной сразу две работы выполнять.

«Заслуживаю просить то в качестве награды, – сказала она себе решительно. – Хочу».

– Ты сейчас вызов мне бросаешь? – спросил вдруг Странник так, что в этом, несмотря на мягкий голос, волей-неволей считывалась угроза.

На самом деле Кёко ничего не бросала, но что-то заставило её сказать:

– Да.

– Хорошо, – ответил в свой черёд Странник.

От того, как просто это было, она приоткрыла рот, а Странник указательным пальцем закрыл его обратно и улыбнулся краешком раскрашенного рта. Так радость Кёко сменилась острой обидой.

«Да он же просто не верит, что я правда смогу его обогнать! А это, между прочим, я вычислила нама-бодзу[28] и разбила его проклятый колокол, от которого у людей фонтанами кровь из ушей хлестала!»

– Раз так, помогать тебе не буду, – предупредил Странник, хотя Кёко о том бы и не попросила. – Разделимся и посмотрим, кто сколько сможет разузнать. Кто ближе к правде подберётся, тот и выиграл. Четыре дня и четыре ночи на то отведём. На пятую же ночь встретимся. Хватит тебе столько времени? Управишься, как считаешь?

– Управлюсь, – хмыкнула Кёко и велела Аояги обратиться ивовым лепестком, тут же его в воздухе схватила и спрятала в рукав.

– Вот и посмотрим. Если что, не бойся.

– Не бояться чего?

– Тебя здесь никто не тронет. Даже когда меня нет, я есть. Запомни это, Кёко.

Не то чтобы Кёко вообще переживала, что в «Бэнтэн» с ней – полуслепой, в одежде служки, ещё и со стрижкой не по моде среди других изящных, утончённых девиц – может случиться что-то, кроме мононоке. Но Странник почему-то счёл важным её о подобном предупредить, напомнил то, о чём сама Кёко постоянно забывала: она не только оммёдзи, но ещё и женщина, и именно женщине в ней было тут так тревожно и хотелось поскорее уйти домой. Так что после слов Странника и вправду полегчало. В груди, однако, до сих пор горело и покалывало что-то, чему она