"Дорогой барон". Компиляция. Книги 1-41 - Сириус Дрейк

помолчал в ожидании продолжения. Иногда помогает разговорить собеседника. Но Федор Дункан — это тот редкий случай, когда не помогает ничего. Он сидел спокойно, улыбка у него была такая, будто он не против просидеть здесь до утра.

— Все в порядке?

— В полном, — кивнул он.

— Как у Аси дела?

— Цела. Злится немного, но это ее обычное состояние. А ты что, ее не навещаешь?

— Конечно навещаю, — соврал я. И правду, совсем забыл про нее с тех пор, как она вернулась из Монголии. — Ты останешься?

— Нет, — он поднялся. — Дела. Ты же понимаешь, Миша.

— Семейные?

— Да, семейные, какие же еще? — он расплылся в улыбке, и, честно сказать, даже я бы испугался, увидев такое где-то в темном переулке. — А то надоело решать твои проблемы.

Он сошел с крыльца. У ворот обернулся.

— Миша, — сказал он, и в первый раз за весь разговор голос у него был серьезным. — Береги детей, они же еще маленькие.

— Это угроза? — удивился я.

— Конечно нет! Я что, дурак, угрожать Кузнецову? Уж и советов нельзя дать, как отец отцу… Мнительный пацан ты, Кузнецов.

Я смотрел ему в спину, пока он не скрылся за поворотом.

— Лора.

— Уже, — ответила она. — Одну детальку отправила следом. Он, скорее всего, ее не почувствует.

— Знаю. Но даже если и почувствует, пусть знает, что я за ним слежу.

— А если он сможет ее уничтожить?

Я пошел в дом.

— Сомневаюсь в этом. Но его совет мне не нравится. Такое ощущение, что это он больше для себя сказал, чем мне.

— Мне тоже так показалось, — сказала Лора. — Посмотрим, что он будет делать.

Я остановился в дверях.

— Знаешь, давай на днях навестим Айседору?

* * *

Поместье Кутузовых.

г. Москва.

Ночь.

Сначала был шепот.

Не слова, а просто звук. Как будто кто-то говорит в соседней комнате сквозь закрытую дверь и ты слышишь голос, но не можешь разобрать смысл. Кутузов открыл глаза в темноту и несколько секунд лежал неподвижно. Это его старая привычка, выработанная еще в первые годы службы. Сначала слушай. Оцени ситуацию, и только потом двигайся.

Шепот не прекращался. Он как будто нарастал, но по-прежнему был не понятен.

Кутузов повернул голову. Спящая супруга лежала спиной к нему, плечо мерно поднималось и опускалось. Ровное, спокойное дыхание.

Кутузов осторожно тронул ее за плечо.

Но она не отреагировала.

Он тряхнул сильнее.

Марфа не пошевелилась. Не потому что сбросила руку, а как будто просто не почувствовала. Дышала ровно, спала глубоко, как человек, которому дали снотворное или что-то похуже.

Шепот стал чуть громче.

Кутузов сел на кровати. Нашарил ногами тапочки. Марфа всегда ставила их точно у края, он давно перестал смотреть. Затем Сергей встал и подошел к окну.

На улице было тихо. Сад, фонарь у ворот, снег. Все как обычно. Охранник у будки стоял неподвижно.

Слишком неподвижно.

Кутузов прищурился. Охранник стоял с опущенной головой. Так стоит человек, который спит, но не падает.

— Так… — сказал он тихо сам себе и вышел в коридор.

Здесь темнота была другой. Как будто плотнее, чем обычно.

Кутузов нашел выключатель.

Щелкнул.

Свет не зажегся.

Он щелкнул еще раз, и еще.

Все еще не было света. Как будто мрак поглощал любые попытки осветить коридор.

Шепот теперь был отовсюду — справа, слева, сверху. Не громкий и не пугающий в том смысле, в котором пугают внезапные звуки. Это было хуже: равномерное, монотонное, настойчивое бормотание, которое не давало сосредоточиться.

Кутузов сделал шаг вперед.

Его собственная тень от лунного света из окна в конце коридора осталась неподвижна.

Затем медленно повернула голову в его сторону.

— Ну, — сказал Кутузов, — это уже совсем некультурно.

Тень не ответила. От нее отделилась другая тень, чуть меньше и тоньше. И поползла по стене в его сторону.

Кутузов развернулся и быстро пошел к лестнице.

Первый этаж. Гостиная. Он включал выключатели на ходу, но ни один не работал. Темнота везде была одинаковой: плотной, теплой, почти осязаемой, как черная дымка.

Шепот не отставал.

На кухне он добрался до ящика у плиты, нашел на ощупь фонарик. Он всегда лежал там, Марфа настояла после первого отключения электричества пять лет назад.

Кутузов нажал кнопку.

Фонарик включился и яркий луч прорезал темноту.

Тени отступили на шаг.

Кутузов обвел фонариком кухню. Пусто. Стол, стулья, холодильник, окно. Все на месте. Теперь можно немного выдохнуть.

— Сергей Михайлович, — сказали за спиной.

Кутузов не вздрогнул. Это тоже была военная привычка. Сергей медленно обернулся.

Она стояла у окна.

Казалось, что тень одновременно и на поверхности, и внутри нее. Женский силуэт из темноты, у которого не было четких границ. Там, где должны быть края, темнота просто становилась плотнее. Лицо — если это можно было назвать лицом — было спокойным. Даже, пожалуй, мягким.

— Я думала, ты будешь рад меня видеть, — сказала она. — После стольких лет.

Голос был тихим и низким. Как шепот вокруг Кутузова, он сливался воедино, образуя слова.

— Обознался, — ответил Кутузов и выключил фонарик.

Она чуть наклонила голову, как будто пыталась улыбнуться.

— Ты всегда был таким прямым. Мне это нравилось.

— Нравилось, — повторил он. — Прошедшее время. Хорошо.

— Нравится, — поправила она без интонации. — Я оговорилась.

Шепот стих. Тишина была почти болезненной.

— Что ты хочешь, Богиня Теней? — сказал он.

Она медленно прошла вдоль окна. Тень за ней не двигалась, оставаясь на месте, как забытая вещь.

— Ты хорошо служил мне, — сказала она. — Все эти годы. Может, ты и не знал точно, кому служишь, но я знала. Каждый раз, когда ты использовал тени в бою. Каждый раз, когда темнота слушалась тебя там, где не должна была слушаться никого. Это была я, Сергей Михайлович. Всегда я.

— Я думал, это мои способности.

— Твои, — согласилась она. — Которые я подарила тебе. Разница небольшая, но принципиальная.

Кутузов сжал фонарик чуть крепче.

— Зачем пришла?

— Хочу повеселиться, — сказала она просто. — Наконец-то. Другие уже начали. Ты, наверное, скоро услышишь. Два города, может, три. Но эти болваны просто все разрушают. Я не люблю такое. Это скучно. Я люблю работать руками.

— Чужими.

— Именно, — она снова наклонила