Ювелиръ. 1809. Полигон - Виктор Гросов

я протянул ему пару с затемненными стеклами. — И запоминай на всю жизнь: химия ошибок не прощает. Один раз чихнешь над открытой ретортой — и будешь до конца дней кашлять золотой пылью, если легкие не выплюнешь.

Кусочек золота шлепнулся в «царскую водку». Жидкость мгновенно зашипела, пошла пузырями и окрасилась в желтый. Металл исчезал на глазах.

— Растворилось… — завороженно прошептал Прошка.

— Перешло в ионную форму. Запоминай понятия. Сейчас мы вернем его обратно, но по моим правилам.

Выпарив раствор до кристаллов и разбавив их водой, я взялся за самодельный цитрат. Капля за каплей он падал в кипящую смесь. Мы склонились над ретортой, как два заговорщика. Жидкость начала темнеть, наливаясь густой, чернильной синевой.

— Не то! — в голосе мальчика прозвучало отчаяние. — Испортили! Чернота какая-то!

— Жди. Терпение. Частицы еще слишком крупные, они поглощают не тот спектр.

Я продолжал греть и помешивать. Синева неохотно отступала, сменяясь фиолетовым оттенком. И вдруг, словно по щелчку невидимого тумблера, раствор вспыхнул. Он стал насыщенно-красным, рубиновым, одновременно густым и прозрачным.

— Есть! — Колба перекочевала с огня на подставку. — Коллоидное золото. «Живая кровь» металла.

Когда раствор остыл, я выложил на стол заготовки — полые капли из горного хрусталя с длинными, капиллярными шейками.

— Теперь самое опасное. Нужно залить состав внутрь и запаять. Нюанс в том, что если стекло перегреется, жидкость закипит и разорвет ампулу вдребезги. Осколки в глазах — плохая перспектива для ювелира.

Красный рубин перекочевал в пипетку, а оттуда — в хрустальное чрево.

— Тащи лед! — скомандовал я.

Прошка был предупрежден, поэтому он мигом исполнил задание. Погрузив ампулу в ледяную крошку так, что торчал только тонкий кончик, я взял горелку, настроенную на самое острое игольчатое пламя.

— Держи пинцетом. Крепко, нежно, не раздави.

Огонь лизнул стекло. Секунда — кончик покраснел, поплыл. Одно точное движение — и отверстие затянулось, навсегда запечатав жидкость внутри. Вынув ампулу из льда, я поднес её к глазам. Цела. Внутри, лениво перекатываясь, плескалась багровая жидкость.

Так мы создали семь капель. Семь сердец для диадемы.

— А теперь — фокус, — сказал я, беря один из «камней». — Смотри внимательно.

Я подставил хрусталь под боковой луч нашей лампы. Эффект Тиндаля сработал безукоризненно: свет, рассеиваясь на наночастицах, окрасил жидкость в небесно-голубой цвет с легкой, мистической дымкой. Словно туман над утренней рекой.

— Вода… — прошептал Прошка, не веря своим глазам.

— А теперь на просвет.

Я переместил камень так, чтобы мальчик смотрел сквозь него прямо на пламя.

Цвет изменился мгновенно. Голубизна исчезла, появился кровавый багрянец.

— Огонь!

— В этом и есть суть прогресса, Прохор. — Я аккуратно уложил камни в бархатную шкатулку. — Мы не бормочем заклинания над жабьими лапками. Мы знаем законы физики и заставляем их работать на нас. Взяли золото, раздробили его, смешали с водой и получили чудо. Но это чудо сделано руками и головой.

Мальчишка смотрел на меня с благоговением и суеверным ужасом.

— Вы… вы страшный человек, Григорий Пантелеич, — выдавил он серьезно. — Вы все можете.

— Не все, — усмехнулся я, гася лампу и погружая подвал в привычный полумрак. — Но многое. А теперь марш спать. Завтра будем одевать эту «кровь» в металл. И, поверь, эта битва будет не легче сегодняшней.

На следующий день я вновь включил «лампы». Рука, попавшая в луч, превратилась в топографическую карту: стала видна каждая пора, морщинка, шрам. Свет был безжалостен. Он не скрывал изъянов, он вытаскивал их наружу, требуя совершенства.

Я положил под луч отрезок золотой проволоки. Металл засиял так, словно сам стал источником света. Малейшие неровности, микроскопические царапины, которые раньше приходилось искать, теперь кричали о себе. Я мог работать с точностью лазерного станка, не боясь ошибки даже на долю миллиметра. Мой личный кусочек двадцать первого века в подземелье девятнадцатого.

— Вот теперь работаем, — скомандовал я, надевая защитные очки.

Началась сборка несущей фермы. Никакого мягкого желтого золота — только мой собственный сплав с добавлением палладия. Капризный металл, открытый всего пару лет назад и пока не понятый ювелирами, давал каркасу жесткость оружейной стали и мертвенно-лунный блеск. Тонкая упругая проволока ложилась на огнеупорный кирпич, скрепляемая твердым припоем: тетраэдр к тетраэдру, ребро жесткости к ребру. Это была не ювелирка в привычном понимании, а сопромат-проектирование в миниатюре. Каждый узел обязан держать нагрузку.

— Жестко, — пробормотал я, пробуя конструкцию на изгиб. — Как фермы моста через Неву.

Прошка, сидя рядом, молча подавал инструмент. Вопросы иссякли — он вошел в ритм, став продолжением моих рук.

Когда скелет был готов, пришло время одеть его в «плоть». Платина. Металл, который здесь до сих пор пренебрежительно именуют «серебришком», не понимая его вечности и тугоплавкости. Раскатав его в листы толщиной с папиросную бумагу, я начал вырезать ажурные элементы — гребни волн, брызги пены, хаотичное переплетение водорослей.

Я намеренно использовал мотивы «русского стиля» — скань, зернь, — но безжалостно вытравил из них лубочную сладость. Мои узоры выходили острыми, хищными. Лед, вспарывающий борта корабля. Неконтролируемая стихия.

Напаивая эти кружева на каркас, я слой за слоем прятал геометрию инженерии под хаосом линий, пока диадема не обрела объем.

— Теперь — камни, — выдохнул я на седьмой день.

Самый сложный, валидольный этап. Главная фишка изделия — подвижность. Техника «тремблан», «дрожание», была известна мастерам и раньше: цветы на пружинках, бабочки на усиках. Но я решил довести механику до абсурда.

Я создал систему микро-подвесов. Крупные бриллианты — «брызги» — и мои ампулы с коллоидом крепились на скрытых в глубине оправы шарнирах. У каждого камня — своя степень свободы. При малейшем повороте головы, при вдохе, диадема начинала жить своей жизнью. При этом, любое падение было не фатальным, пружиня и сохраняя капсулы. Эдакое двойное назначение: красота и безопасность.

Работать пришлось под сильной лупой, буквально задерживая дыхание между ударами сердца. Пинцет казался телеграфным столбом. Задача — вставить ось шарнира, волосок из закаленной стали, в микроскопическое отверстие и развальцевать его, не расколов камень.

Раз. Два. Три.

Семь главных камней — семь капель. И десятки бриллиантов вокруг.

К исходу восьмого дня я отложил инструмент. Спина горела огнем, шея закаменела, а пальцы предательски подрагивали от перенапряжения.

— Прошка, — голос сел и звучал хрипло. — Гаси прожектор.

Мальчик задул фитиль. Лаборатория провалилась в полумрак, разбавляемый дрожащим огоньком единственной сальной свечи.

— Смотри.

Я взял диадему в руки. Осторожно, как