Ювелиръ. 1809. Полигон - Виктор Гросов

друга с открытым флангом. Ладно. Берусь. Но уговор: в мои дела не лезть. Единоначалие. Дисциплина. Если кто из варвариных протеже не потянет — вылетит за ворота, без обид.

— Никаких обид, — отрезала Варвара. — Результат превыше всего.

— И еще, — граф назидательно поднял палец. — Мне нужны штуцеры. Нарезные, настоящее оружие.

Я позволил себе легкую улыбку.

— Будут штуцеры. Лучшие, какие только можно достать.

— Ну, тогда держись, округа, — усмехнулся он, вырастая во весь свой медвежий рост. — Варвара Павловна, готовьте деньги. Есть у меня на примете пара головорезов из Семеновского…

Он уже покинул нас мысленно, перенесясь на плац перед воображаемой казармой.

— Раз мы договорились, — я поднялся следом, — Мне пора. Митрополит не любит ждать.

Толстой нахмурился и буркнул что-то, что его дела подождут, раз я собрался к митрополиту.

Выходя в холл, я ощутил, как с плеч свалилась проблема. Тыл прикрыт полководцем. А в голове уже оформлялась дерзкая мысль: если Толстой соберет хороших стрелков и наладит дисциплину… возможно, именно ему я смогу доверить и тот отряд? Охотников на маршалов. Вряд ли он согласится. Но прощупать почву надо.

Впрочем, об этом — в свое время.

Получив карт-бланш, Толстой преобразился: ворчливый барин исчез, появился деятельный офицер. Пока я поднимался в спальню для смены гардероба, снизу уже доносился его командный бас — граф распекал Луку за нечищеные сапоги. Не со зла, а исключительно для профилактики, чтобы личный состав не расслаблялся.

Выбор пал на подчеркнуто строгий, но дорогой ансамбль. Темно-синий сюртук из лучшего английского сукна, белоснежный жилет и шейный платок, схваченный булавкой с черным жемчугом. К Митрополиту должен был войти мастер, равный иерарху по весу в обществе. Все же единственный поставщик ЕИВ. Образ завершила трость с саламандрой.

В холле обнаружился граф, занятый инспекцией арсенала. Извлеченные из дорожного ящика дуэльные пистолеты подверглись тщательной проверке: замки протерты промасленной ветошью, кремни осмотрены. Резкий щелчок взводимого курка слышался в этих стенах гротеском.

— Привычка, — пояснил он, перехватив мой взгляд и убирая оружие.

Мы вышли на крыльцо. Свежее, солнечное утро заиграло новыми красками. Двор, казавшийся мне просторной площадкой для моциона, под хозяйским взглядом новоиспеченного коменданта стремительно превращался в передовую линию обороны.

Экипаж уже ожидал у подъезда. Облаченный в ливрею с иголочки Иван восседал на козлах, удерживая сытых, отдохнувших коней, перебирающих ногами под перезвон сбруи.

Задержавшись на верхней ступени, Толстой прищурился от солнца, окидывая владения стратегическим взором.

— У ворот будку поставить, — пробормотал он, указывая на въезд. — Утепленную, чтобы караульный зимой в сосульку не превратился. А на холме, где твоя нора, — еще вышку. Ообзор оттуда отличный, дорога просматривается на версту. И кустарник этот вырубить, нечего ворам укрытие давать.

Повернувшись ко мне, он подмигнул:

— Ничего, Григорий. Сделаем из твоего поместья крепость. Мышь не проскочит без пригляда.

Дверца кареты захлопнулась.

— Трогай, Ваня!

Иван чмокнул губами, и экипаж, шурша колесами, плавно покатился к выезду. Тяжелые створки ворот сомкнулись за спиной.

Аудиенция у Митрополита обещала стать интересной. Получение церковного заказа выведет меня из лиги просто модных ювелиров в ранг людей, меняющих облик храмов. Искусство, поставленное на службу вере, давало не только колоссальную ответственность, но и реальную власть. Мой предыдущий успех не будет случайностью — это закономерный итог.

Откинувшись на спинку сиденья, я прикрыл глаза. Карета набирала ход, унося нас навстречу звону колоколов лавры.

Глава 11

Гатчина. Апрель 1809 года.

В Гатчинском дворце утро наступало медленно, словно опасаясь нарушить строгий этикет, установленный еще при покойном императоре Павле. Солнце, пробиваясь сквозь тяжелые гардины, выхватывало из полумрака личных покоев Вдовствующей императрицы золоченые рамы портретов и фарфоровые статуэтки пастушек. В воздухе витал аромат гиацинтов.

Мария Федоровна сидела во главе небольшого круглого стола. Несмотря на ранний час, она была одета безупречно: строгое платье из темно-лилового бархата, кружевной чепец, скрывающий седину, нитка крупного жемчуга. Она держала спину прямо, как на параде, и даже чашку с чаем подносила к губам с величественной грацией, которая не допускала суеты.

Напротив нее сидела Великая княжна Екатерина Павловна.

Любимая сестра Императора выглядела так, словно не спала всю ночь. Под ее большими, выразительными глазами залегли тени. Она нервно крутила в пальцах серебряную ложечку, то и дело бросая взгляд в окно, за которым расстилался парк.

— Катишь, оставь ложку, — голос матери прозвучал мягко, правда с легкой строгостью. — Ты испортишь серебро. И мои нервы.

Екатерина вздрогнула, уронила ложечку на блюдце. Резкий звон фарфора заставил поморщиться Вдовствующую императрицу.

— Простите, maman, — буркнула она, не поднимая глаз.

— Ты выглядишь ужасно, — констатировала императрица, намазывая масло на тончайший ломтик хлеба. — Тебе скоро под венец, а ты похожа на привидение. Герцог Георг испугается, увидев такую невесту.

Екатерина вспыхнула. Имя жениха подействовало на нее как искра на порох.

— Пусть пугается! — выпалила она. — Может, тогда он сбежит обратно в свой Ольденбург! Maman, вы же знаете, я не выношу его. Он… он сухарь! Педант! Он может часами рассуждать о правилах выездки лошадей или о сукне для мундиров, но не видит ничего дальше своего носа. Я задохнусь рядом с ним!

Она отодвинула от себя тарелку с нетронутым пирожным.

— Он будет читать мне морали до конца моих дней. «Екатерина, ваш смех слишком громок. Екатерина, ваш шаг слишком широк». Я не смогу жить по уставу!

Мария Федоровна отложила нож. Ее лицо осталось спокойным, зато в глазах мелькнуло понимание. Она сама когда-то приехала в Россию юной принцессой, чтобы стать женой Павла, человека, мягко говоря, непростого. Она знала цену династическому долгу.

— Брак — это служба, Катишь, — сказала она тихо. И порой она тяжелее солдатской.

Она подалась вперед, накрыв руку дочери своей ладонью.

— Ты думаешь о Георге как о мужчине. А ты подумай о нем как о возможности.

Екатерина подняла голову, удивленно глядя на мать.

— Какой возможности? Стать нянькой для великовозрастного принца?

— Стать хозяйкой, — поправила императрица. — Александр назначает его генерал-губернатором трех губерний: Тверской, Ярославской и Новгородской. Это сердце России. Георг будет губернатором на бумаге. Он будет подписывать указы, принимать парады и следить за порядком в казармах. Это его стихия. Но кто будет настоящей душой этого края?

Она многозначительно помолчала.

— Георг ведом. И вести его должна ты. Ты сможешь сделать там