Ювелиръ. 1809. Полигон - Виктор Гросов

императрицы пронеслись другие мысли, которые она не стала озвучивать. Она знала о слухах. О том, что Ростопчин и «русская партия» делают ставку на Екатерину, видя в ней альтернативу «либеральному» Александру. Отъезд дочери в Тверь был спасением для династии. Это разряжало обстановку, убирало опасную фигуру с доски. И если этот ювелир помог ей принять ссылку как награду — честь ему и хвала.

— Тверь даст тебе простор, — сказала она вслух. — Там ты будешь первой. И хорошо, что рядом с тобой оказался человек, который направил твою волю в мирное русло.

Мария Федоровна улыбнулась.

— Мне нравится этот мастер. Он полезен. И он верен — раз не выдал тебя и вернул домой. Я бы, наверное, хотела, чтобы он был ближе к тебе. Чтобы он поехал в Тверь.

— Он не поедет, — покачала головой Екатерина. — У него здесь дело. Дом, заказы. Он… гордый.

— Гордый мещанин… — задумчиво протянула императрица. — Это проблема. Пока он никто, он уязвим. Любой чиновник может его раздавить. А тебе нужны сильные люди.

Она постучала пальцами по столу.

— Что, если мы это исправим? Что, если мы дадим ему статус?

Екатерина встрепенулась.

— Вы хотите…

— Я думаю, как привязать его к нам. И как защитить. Человек с таким талантом и таким умением молчать — находка для династии.

Императрица откинулась на спинку кресла, наблюдая, как солнечный луч играет в гранях хрустального графина. В ее душе царил покой, какого она не знала уже несколько месяцев.

Напряжение, висевшее над семьей, начало спадать. Екатерина, ее любимая, но непредсказуемая Катишь, наконец-то нашла то, что искала.

Мария Федоровна слишком хорошо знала придворную кухню. Староверы, консерваторы, обиженные вельможи — все они смотрели на Великую княжну как на спасительницу Отечества. Шепотки по углам, многозначительные взгляды, тайные записки… Все шло к тому, что во дворце могла возникнуть новая фронда. А там и до беды недалеко.

Императрица помнила ночь убийства Павла. Крики, топот сапог в стенах Михайловского замка. Она не хотела повторения. У нее были сыновья — Николай, Михаил. Они были еще детьми, но уже стояли в очереди на престол. Любая смута илим трещина в фундаменте династии могла стать для них роковой. Если Екатерина, подстрекаемая «русской партией», решит, что она достойнее брата… Это будет гражданская война в рамках одной семьи.

Отъезд Екатерины в Тверь задумывался Александром как изгнание опасной фигуры. Но ссылка опасна тем, что ссыльный может затаить злобу и начать плести заговор из глуши, превратившись в мученика.

А теперь все изменилось. Екатерина ехала в Тверь как завоевательница. Она горела идеей создать свой двор, свое маленькое царство. Она думала о балах, о дорогах, о диадемах, а не о полках и манифестах. Ее энергия, которая могла сжечь столицу, теперь будет направлена на обустройство губернии.

И все это благодаря одному человеку.

— Саламандра… — прошептала Мария Федоровна, пробуя имя на вкус.

Этот безродный мастер, взявшийся ниоткуда, сыграл роль лекаря. Он принял на себя удар ее гнева, перенаправил ее волю и, сам того не ведая, помог спасти династию от внутреннего раскола.

Она улыбнулась. Ей определенно нравился этот человек. В нем не было раболепства, свойственного придворным, но не было и наглости фаворита. Он был человеком дела. И он был верен слову — вернул беглянку, не попросив награды, и сохранил тайну.

Такие люди — редкость. Ими нельзя разбрасываться.

— Он нужен тебе, Катишь, — повторила мысль она, глядя на дочь, которая задумчиво ковыряла вилкой пирожное. — В Твери тебе понадобятся люди, которые умеют делать дело. Которые могут построить мост, украсить дворец, организовать праздник так, чтобы о нем писали. Люди с фантазией.

— Ему вряд ли это интересно, — пожала плечами Екатерина. — Унего в Петербурге мастерская, заказы. Зачем ему в Тверь?

— Значит, нужно сделать так, чтобы он захотел. Или чтобы он мог служить тебе, оставаясь в столице.

Мария Федоровна нахмурилась.

— Этот мастер… Он ходит по краю, Катишь. Он поднялся слишком высоко для своего сословия. И многие захотят столкнуть его вниз. Просто из зависти. Или чтобы указать ему его место. Аракчеев уже косится на него, я знаю.

Екатерина подняла голову. В ее глазах сверкнул гнев.

— Я не дам его в обиду. Он под моим покровительством. Я сломаю любого, кто его тронет.

— Твое покровительство — это дырявый щит, пока ты в Твери. Здесь, в Петербурге, его съедят. У мещанина нет защиты. Его нельзя вызвать на дуэль — его можно только избить палками или посадить в долговую яму по ложному доносу. И ты узнаешь об этом, когда будет уже поздно.

Мария Федоровна постучала пальцами по столу.

— Мы должны помочь ему. Если мы хотим использовать этого человека, мы должны его сохранить. Он умеет молчать. И поэтому мы не можем оставить его без защиты.

Она посмотрела на дочь долгим, внимательным взглядом.

— Пусть Александр дарует ему дворянство, — сказала Екатерина. — Потомственное. За спасение… ну, скажем, фамильной чести. Он заслужил.

Она откинула со лба непослушный локон.

— Представьте, maman: Григорий Саламандра, дворянин, камер-юнкер. Он сможет бывать при дворе, он сможет носить шпагу, он сможет ответить любому обидчику. Никто не посмеет косо посмотреть на человека, которого возвысил сам Император. Это решит все проблемы. Он станет своим.

Мария Федоровна медленно покачала головой. В ее взгляде сквозила усталость человека, который слишком хорошо знает, как устроен этот мир, и как легко благие намерения превращаются в яд.

— Это решит одни проблемы, но создаст другие. Ты рассуждаешь как женщина, которая хочет отблагодарить рыцаря.

Она встала и прошлась по комнате, шурша тяжелыми юбками.

— Подумай, Катишь. Кто такой Саламандра для двора? Выскочка. Мещанин. Гениальный, да, но ремесленник. Если Александр завтра подпишет указ о даровании ему дворянства… Знаешь, что начнется?

Императрица остановилась у камина, глядя на тлеющие угли.

— Скандал. Старая аристократия — Голицыны, Долгоруковы, те же Ростопчины — воспримут это как личное оскорбление. Как пощечину. Они и так скрипят зубами, глядя на Сперанского. Сын сельского попа, который пишет законы для Империи! Они ненавидят его лютой ненавистью. А теперь представь, что мы добавим к этому ювелира. Человека, который вчера чинил им брошки, а сегодня стоит с ними в одном ряду на приеме.

Она посмотрела на дочь.

— Они не простят. Они затравят его. И Александра обвинят в том, что он окружает себя плебеями, попирая вековые устои.