Ювелиръ. 1809. Полигон - Виктор Гросов

Он посмотрел в упор.

— Свет. Вы умеете управлять им, Григорий, заставляя служить красоте и вере. Тот складень в молельне Государя… Александр Павлович часто ищет утешения в его сиянии.

— Я всего лишь выполнил свою работу, владыка. Рассчитал углы, огранил камни, настроил.

— Результат важнее процесса. Кто-то роет ямы, вы же создаете творения. Именно такое созидание сейчас необходимо.

Митрополит поднялся.

— Идемте. Есть вещь, требующая вашего вмешательства. Она ждала правильного луча много лет.

Оставив уютный полумрак кабинета, мы вышли в монастырский сад.

Солнце, после коридорного мрака, полоснуло по глазам. День звенел хрусталем, тюльпаны вдоль дорожек, присыпанных желтым песком, полыхали красным, а старые липы уже набросили на себя свежую зелень.

Амвросий задал неспешный, величавый темп, под стать ритму посоха с серебряным набалдашником, ударяющего о землю. Мы с Толстым, как два адъютанта, пристроились по флангам. В вышине перекликались птицы, пасторальный покой диссонировал с масштабом задачи, которая уже начала вырисовываться в моей голове.

— Знаете, мастер, — заговорил митрополит, не отрывая взгляда от купола собора, горящего золотом на фоне лазури. — И все же не дает мне покоя ваш складень.

Он замер у скамейки, правда садиться не стал, опираясь на посох.

— Когда вы распахнули створки и лик Христа вспыхнул… Я смотрел на людей. На Государя. Там был священный трепет. Вы взяли малую искру — банальную восковую свечу, коих тысячи, — и превратили её в Фаворский свет. Через стекло и грани, через игру ума.

Он впился в меня взглядом. Никакой старческой влаги — в глазах горела жесткость.

— Это стало откровением. Я привык считать, что вера живет в слове, молитве, иконе. Вы же доказали, что Господь может обитать и в науке. А ведь механика в руках мастера служит Богу не хуже кисти иконописца.

Владыка перевел дух, словно вступая в полемику с невидимым синодом:

— Слышу уже хор ревнителей старины. «Свеча — жертва! Живой огонь! Заменять его — убивать дух, превращать храм в балаган!»

Он нахмурился.

— И доля правды тут есть. Убрать свечи совсем — значит лишить малых сих возможности принести свою лепту. Огонь перед образами останется. Это не обсуждается.

Амвросий поднял узловатый палец вверх. Кажется, мне уже начали зачитывать ТЗ.

— Но храм — не подсвечник, это проекция Царства Небесного на земле. И оно должно сиять. А что у нас? Копоть, мрак, тени по углам. Прихожане не видят красоты, созданной зодчими, не различают ликов. Дремлют во тьме.

Посох со стуком ударил о дорожку.

— Канон — это дух, а не буква, мастер. Взгляните на собор. Колонны, портики — Рим, язычество! Разве так строили в Киеве или Новгороде? Нет. Стал ли этот храм менее свят? Ничуть. Церковь всегда апроприировала лучшее: византийскую мозаику, итальянскую живопись, барокко. Почему же освещение должно застрять в прошлом веке?

Он чуть склонил голову.

— Благословляю на дерзость, Григорий. Не бойтесь ломать привычный уклад, если это послужит величию. Фокусы и театральная мишура нам не нужны. Нам нужен Свет. Чистый, ясный, небесный. Свет, льющийся сверху, как благодать, источник которого скрыт от глаз. Свет, не пожирающий воздух, а насыщающий его радостью. Но и не переусердствуйте, автоматоны здесь явно будут не к месту.

Слушая его, я мысленно аплодировал. Это был заказчик, выкатывающий невыполнимое ТЗ. При этом передо мной стоял мощнейший союзник, вручающий мне карт-бланш и идеологическую броню против любых обвинений в ереси.

— Задача ясна, Владыка, — кивнул я. — Свет без копоти. Оптика как символ божественного присутствия.

— Именно. Сделайте так, чтобы, переступая порог, человек забывал о земном притяжении. Чтобы взгляд его рвался ввысь, к куполу, и находил там сияние, а не черноту.

Молчавший Толстой хмыкнул.

— Ну, Григорий, ты попал. Это тебе не брошку спаять. Тут философию подводить надо. Владыка, вы хотите невозможного: чтобы и светло было, как днем, и таинственно, как ночью.

— Бог есть свет, Федор Иванович, — тонко улыбнулся митрополит. — И в Нем нет никакой тьмы. А невозможное… Для того Господь и раздает таланты, чтобы творить чудеса.

Странно что Толстой вмешался в разговор. Нервничает?

Мы приблизились к главному входу. Огромные двери были распахнуты, внутри, за порогом, клубился полумрак, резко контрастирующий с весенним буйством красок снаружи. Из чрева храма тянуло прохладой и ладаном.

— Вот, мастер, — Амвросий указал посохом на темный проем. — Войдите. Оцените. И скажите, как изгнать эту тьму, не осквернив святости места.

Я шагнул на паперть, сжимая трость.

Переступив порог, я осенил себя крестным знамением. Толстой, крякнув, эхом повторил жест, наморщив широкий лоб в благочестивом усердии, и мы шагнули внутрь.

Троицкий собор — это грандиозное детище Ивана Старова, задуманное как лифт для духа в небеса. Он был наполнен тяжелым и каким-то болезненным полумраком. Величие здесь умирало. Стены покрывала жирная копоть, превращая сияющий мрамор в грязный известняк. Уникальные полотна, а я узнал кисть Рубенса и Ван Дейка, царские подарки Екатерины, смотрели сквозь траурную вуаль налета. Лики святых проступали из мути с немым укором.

Мы двигались по центральному нефу, стараясь не нарушать тишину стуком каблуков. Храм был пуст, только в боковом приделе какая-то старушка, шаркая, поправляла свечи у аналоя.

— Вентиляция мертва, — шепнул я, сканируя взглядом барабан купола.

Окна-продухи наверху были либо слишком узки, либо забиты наглухо. Тяги ноль. Продукты сгорания от тысяч свечей поднимались вверх, остывали и оседали сажей, медленно удушая здание.

— Что вы говорите? — переспросил идущий рядом митрополит.

— Говорю, душно собору, Владыка. Ему нечем дышать.

Мы встали под центральным сводом. Над головами нависали чудовищные бронзовые паникадила, подвешенные на цепях такой толщины, что ими можно было якорить фрегаты. Конструкции богатые, массивные, при этом безнадежно устаревшие.

— Процедура розжига? — я кивнул на люстру.

— Механическая, — так же тихо отозвался Амвросий. — Лебедки под сводами. Дюжина монахов на воротах, скрип, скрежет, паникадило ползет вниз. Потом суета служки с лестницами, замена огарков. Долго, шумно. И воск… капает прямо на молящихся.

Да уж. Картина вырисовывалась удручающая. Грохот цепей и воск за шиворот убивали любую литургическую торжественность.

В правом приделе, за кованой решеткой, покоилась главная святыня — серебряная рака Александра Невского. Полторы тонны благородного металла, шедевр барокко. Но без должного света серебро выглядело свинцом. Оно не сияло, спало мертвым сном.

Однако главной проблемой был купол.

Встав в эпицентре, под самым сводом,