Ювелиръ. 1809. Полигон - Виктор Гросов

Тон управляющего изменился. Светская вальяжность слетела. Он будто жаждал похвастаться находкой, но опасался продешевить.

— Камень с Урала, с реки Бобровки. — бормотал он. — Старатели наткнулись на жилу случайно, промывая золото. Принесли мне горсть, полагая, что это хризолиты или негодные изумруды. Однако здесь… случай особый. Казус природы.

Выдвинув ящик стола, он извлек небольшую потертую шкатулку. Поставив ее передо мной, Боттом не спешил убирать руку с крышки.

— Мои огранщики боятся к нему подступиться. Твердят, что он «сыплется» — хрупкий, капризный, в трещинах. Ценности они не видят. Я же… Мне кажется, только человек с вашим чутьем сумеет его понять.

Крышка медленно поднялась.

Я невольно подался вперед.

На белом атласе покоился неограненный камень неправильной формы, голыш размером с голубиное яйцо. Он сиял собственным, внутренним светом. Его зелень разительно отличалась и от холода изумруда, и от мути малахита. Насыщенный оттенок напоминал молодую весеннюю траву, пробивающуюся сквозь снег.

Даже здесь, в полумраке кабинета, вдали от окна, минерал жил. Дыхание перехватило: в глубине кристалла вспыхивали и гасли золотистые искры, будто внутри кто-то запер солнечный луч.

Прищурившись, Боттом ждал моей реакции. Сам не понимая до конца, чем владеет, он чувствовал, что держит в руках сокровище, и теперь желал проверить — увижу ли это сокровище я.

— Позволите? — несмотря на легкое волнение, я старался не показать виду.

Боттом кивнул, его плечи напряглись. Он следил за каждым моим движением, подобно коршуну, готовому защищать добычу.

Тяжелый груз лег в ладонь. Матовая поверхность скрывала внутреннее сияние, пробивающееся даже сквозь природную шероховатость. Из жилетного кармана появилась лупа в латунной оправе.

Мир сузился до размеров окуляра.

Взгляд провалился в зеленую бездну. Словно смотришь в гущу весеннего леса, пронизанного полуденным солнцем: цвет настолько густой и насыщенный, что кажется осязаемым. Однако главное сокровище таилось глубже.

В самой сердцевине кристалла, в изумрудной толще, расходился пучок тончайших, изогнутых золотых нитей. Хвост кометы или грива сказочного коня, развевающаяся на ветру. Биссолит. Волокнистый асбест. Ювелиры будущего назовут это «конским хвостом». Вместо дефекта, грязи или трещины, я видел уникальную метрику, знак качества, безошибочно отличающий уральский феномен от любой подделки или африканского аналога.

Сердце забилось чуть быстрее.

Демантоид. «Алмазоподобный». Король гранатов.

Стоило чуть повернуть камень к свету, как зеленая бездна взорвалась. Луч, проникнув внутрь, расщепился на тысячи искр — красных, синих, оранжевых. Они вспыхивали и гасли, переливаясь подобно радужной пленке масла на воде, но ярче, чище, злее. Дисперсия превышала алмазную. Камень горел самой жизнью.

В моем времени за такой экземпляр — с голубиное яйцо, насыщенного цвета, с идеальным «хвостом» — коллекционеры перегрызли бы друг другу глотки. Его стоимость равнялась бы особняку на Английской набережной, или даже бюджету небольшой области.

Здесь же, в 1809 году, он оставался никем. Безымянный уродец. «Мягкий изумруд». «Странный хризолит». Камни подобного рода выбрасывали в отвалы, не умея гранить мягкую, крошащуюся под резцом породу.

Я держал в руках состояние. Легенду.

Хотелось сжать пальцы, но напротив сидел хищник. Боттом — купец до мозга костей. Улови он хоть искру подлинного интереса, заподозри, что я владею тайным знанием — цена взлетит до небес. Он не продаст. Спрячет в самый дальний сейф и затаится.

Сейчас требовалось сыграть лучшую роль в жизни. Лицо, повинуясь воле, застыло маской скучающего сноба. Лупа опустилась на стол подчеркнуто медленно, лениво.

— Любопытно, — процедил я, возвращая камень в шкатулку с брезгливостью, словно касался слизняка. — Но… мутноват.

Взгляд демонстративно скользнул к окну, где рабочие уныло катили тачку с пустой породой.

— И включения… — продолжил я, игнорируя Боттома. — Весь в иглах. Грязный. Вы же видите, Александр Иосифович. Брак. Внутри солома.

Управляющий нахмурился. О включениях он знал, но, видимо, тешил себя надеждой на мастерство огранщика.

— Зато цвет… — начал он, пытаясь защитить товар. — Взгляните на оттенок! Чистая весна! А игра света!

— Цвет сносный, — пожал плечами я. — Для хризолита. Но ведь это он и есть, верно? Или шпинель. Порода мягкая. Судя по спайности, рассыплется в пыль при первом же касании круга. Вам известно коварство таких образцов: одно неверное движение — и вместо сокровища получаешь горсть зеленого песка.

Повернувшись, я одарил его взглядом, полным сочувствия.

— Боюсь, старатели подсунули вам красивую и бесполезную безделушку. В огранке он треснет. Риск колоссальный, а своей репутацией ради сомнительных экспериментов я жертвовать не намерен.

Боттом молчал, колеблясь. Купеческое чутье вопило, что я торгуюсь, но опыт подтверждал мои слова: камень действительно выглядел хрупким.

— Я готов рискнуть, — осторожно произнес он. — И не утверждаю, что это хризолит. Он тяжелее.

— Тяжелее стекла? — усмешка вышла едкой.

Я поднялся, всем видом показывая, что аудиенция окончена, и потянулся к трости.

— Благодарю за чай. Камень забавный, но… у меня заказы. Требуются чистые алмазы, а не загадки природы.

Боттом занервничал. Клиент уходил, а камень лежал мертвым грузом.

— Постойте, мастер, — останавливающий жест руки. — Не спешите. Может быть, все-таки… попробуете? Ради научного интереса? Я готов уступить.

— Уступить? — хмыкнул я. — В какую сумму вы оцениваете этот «эксперимент»?

— Пять тысяч рублей.

Смех мой прозвучал явно громко и обидно. Еще бы, я смеялся искренне, зная насколько мало он оценил камень. Боттому же показалось наоборот.

— Пять тысяч⁈ За кота в мешке? Александр Иосифович, побойтесь Бога! За эти деньги я приобрету гарнитур с изумрудами чистой воды!

— Но он уникален! — воскликнул управляющий. — Второго такого нет!

— Огонь погаснет, когда он треснет, — отрезал я. — Пятьсот рублей. Исключительно из уважения к вам, дабы компенсировать беспокойство.

— Пятьсот⁈ — Боттом аж слюной подавился. — Грабеж! Две тысячи!

— Тысяча. И все риски на мне.

Полчаса мы бились за каждый рубль. Боттом, промокая лоб платком и прикладываясь к стакану с водой, клялся в уникальности товара; я же безжалостно указывал на «грязь» внутри — те самые бесценные золотые нити — и пугал хрупкостью породы.

Сошлись на полутора тысячах. Для простого обывателя сумма астрономическая, цена добротного поместья, однако я покупал легенду за медяки.

— Полторы, — выдохнул Боттом. — Забирайте. Но, видит Бог, вы меня ограбили, Саламандра.

— Я избавил вас от головной боли, — улыбнулся я, извлекая вексельную книжку.

Перо авторучки скрипнуло, выводя сумму на векселе Ассигнационного банка. Боттом, приняв бумагу, проверил цифры и кивнул. Он выглядел довольным — сбыл непонятный