Ювелиръ. 1809. Полигон - Виктор Гросов

все, что захочешь. Устраивать балы, покровительствовать искусствам, строить дороги… или плести интриги, если тебе так угодно. Никто не посмеет тебе перечить. Там ты будешь первой.

Екатерины вздохнула. Мать знала, на какие струны нажимать. Амбиции дочери были ее главной силой.

— Вы хотите сказать… я буду править?

— Ты будешь направлять. Мудрая жена всегда в тени мужа, но именно она держит вожжи. Георг будет счастлив, если ты избавишь его от бремени светских обязанностей.

Екатерина задумалась. А ведь Саламандра говорил о том же по сути своей. Перспектива стать фактической правительницей трех губерний выглядела заманчиво — всяко лучше, чем роль послушной супруги.

— Но Александр… — она нахмурилась. — Брат ведь делает это не просто так. Он удаляет меня из Петербурга. Он боится.

— Александр делает то, что полезно для Империи, — отрезала сказала мать. — И ты должна понимать это. Твой брак укрепляет наш союз с Ольденбургом. Это наш форпост в Германии. Наполеон подминает под себя Европу, и нам нужны верные союзники. Твой долг — быть полезной.

— Полезной… — эхом отозвалась Екатерина. — Всегда полезной. Как разменная монета.

Она встала и подошла к окну.

— Я не хочу быть монетой, maman. Я хочу быть иной.

— Так стань, — ответила императрица.

Она обернулась.

— Я понимаю. Я поеду. И я сделаю Тверь центром, с которым придется считаться.

— Вот это слова Великой княжны, — одобрительно кивнула Мария Федоровна. — А теперь садись и поешь.

Екатерина вернулась за стол. Она взяла пирожное. В ее голове уже крутились мысли о будущем. О Твери. О Георге, которым она будет управлять. И о том, что ей нужен символ этой власти.

Мария Федоровна наблюдала за дочерью. Она видела, как меняется выражение лица Екатерины — от капризного недовольства к спокойной уверенности. Она вырастила достойную смену.

— Кстати, — как бы невзначай произнесла императрица, поднося чашку к губам. — Раз уж мы заговорили о долге…

Екатерина напряглась. Тон матери изменился. В нем появились те нотки, от которых тряслись поджилки даже у генералов.

— Я слышала одну… странную историю. О пасхальном дне.

Сердце Екатерины сбилось с ритма.

— О чем ты? — переспросила она, стараясь не подавать вида.

— О том, когда весь двор молился в Зимнем, а одна… особа решила, что ей тесно в стенах дворца.

Мария Федоровна поставила чашку на блюдце.

— Говорят, эта особа покинула прием. Тайком. В мужском платье. И вернулась поздно.

Екатерина почувствовала, как кровь отливает от лица, но тут же взяла себя в руки. Она вскинула подбородок.

— И что? — спросила она с вызовом. — Даже если и так? Разве птица не имеет права вылететь из клетки, чтобы расправить крылья?

Мать посмотрела на немигающим взглядом.

— Птица может. Но Великая княжна — нет. Ты рисковала, Катишь. Репутацией. Браком. Будущим. Если бы тебя узнали…

— Но не узнали же!

— Не узнали, — согласилась императрица. — Потому что рядом оказался человек, который сумел прикрыть твою глупость.

Она улыбнулась уголками губ.

— Мастер Саламандра. Любопытный персонаж. Не находишь?

Екатерина замерла, сжав под столом кулаки. Мать знала не только о побеге, но и о спутнике. Это ее пугало. Что еще она знает?

— Саламандра… — повторила Екатерина, стараясь выиграть время. — Да, я знаю этого мастера. Он делает для меня заказ.

— Заказ? — Мария Федоровна приподняла бровь. — И только? Катишь, я не слепая. Я знаю, что именно он привел тебя обратно во дворец. Через черный ход.

Екатерина вспыхнула. Гнев, который она сдерживала, прорвался наружу.

— Вы следили за мной⁈ Maman, это низко! Я не преступница!

— Не следила, — спокойно ответила императрица, отпивая чай. — Я оберегала. У стен есть уши, а у дворца — глаза. Ты думала, что надела штаны и стала невидимой? Если бы не этот твой… мастер, тебя бы задержал первый же патруль. И тогда скандала было бы не избежать.

Она поставила чашку.

— Я молчала, чтобы не омрачать свадьбу. Александр в ярости, но я убедила его, что это просто прогулка. Шалость. Но теперь… Я хочу знать правду.

Екатерина молчала. Отрицать было бессмысленно.

— Я задыхалась, maman! — выдохнула она наконец. — Этот этикет, улыбки… Я чувствовала себя так, будто меня хоронят заживо! Я сбежала, чтобы просто вдохнуть воздуха! Чтобы почувствовать, что я еще жива!

Она посмотрела на мать с вызовом.

— Да, я гуляла по городу. Я видела грязь, я видела пьяных, я видела жизнь вне дворца! И это было лучше, чем стоять в церкви и изображать святость. Саламандра… просто помог мне не наделать глупостей. Он был единственным, кто не кланялся мне как холоп, а говорил правду.

Мария Федоровна слушала, не перебивая. В ее глазах не было осуждения. Наоборот, там появилось понимание. Она сама когда-то была молодой, гордой и запертой в золотой клетке.

— Свобода… — задумчиво произнесла она. — Хмельное вино. Я помню.

Она отвернулась к окну.

— Когда умер твой отец… Я тоже хотела сбежать. Бросить все, уехать в Павловск, забыть этот проклятый дворец. Но я осталась потому что долг выше желаний. Ты — моя дочь, Катишь. В тебе течет моя кровь. Я понимаю тебя.

Екатерина удивленно посмотрела на мать. Она ожидала нотаций, а получила исповедь.

— Но бунт должен быть умным, — продолжила императрица, возвращаясь к своему обычному тону. — Ты вернулась. А этот мастер… Он, похоже, не так прост, как кажется. Суметь убедить тебя вернуться — это талант.

— Он не убеждал, — возразила Екатерина. — Он просто показал мне другой путь.

— И какой же?

— Он сказал, что Тверь — это не ссылка. Также как и ты говоришь. Он говорил, что я могу сделать там свое «королевство». И он делает для меня символы этого королевства.

— Символы? — Мария Федоровна заинтересовалась.

— Да!

Екатерина говорила с жаром, описывая замысел Григория. Мать слушала внимательно. Ей нравился этот ход. Двойное дно. Политика, воплощенная в ювелирном украшении.

— Умно, — признала она. — Весьма умно. Угодить и брату, и тебе — задача не из легких. Этот Саламандра — дипломат.

Она посмотрела на дочь. Та не совсем поняла эту ее фразу.

— Знаешь, Катишь… Я рада. Рада, что ты нашла себе занятие. Что ты думаешь о Твери, а не о том, как насолить Александру здесь.

В голове