Ювелиръ. 1810 - Виктор Гросов

— Чем ты думал, Григорий? Головой или своими «камешками»? Ускакать на этой… на этой спиртовке, на адской жаровне, бросив охрану! Бросив Ивана!

Скошенный в угол взгляд выхватил массивную фигуру, безуспешно пытавшуюся замаскироваться под цветочный узор обоев. Ваня выглядел так, будто лично вручил полковое знамя врагу. Втянутая в плечи голова, безвольно висящие пудовые кулаки и взгляд побитого пса выдавали в нем человека, чья профессиональная гордость была разрушена под натиском моей дури. Бедняга казнил себя за то, что упустил объект охраны, не сумев обогнать паровой двигатель на своих двоих.

— Федор Иванович, полноте, — я попытался обойти графа, маневрируя к спасительному кофейнику. — Обошлось ведь. Мы живы, механизм цел… Даже Император доволен.

— Обошлось⁈ — взревел Толстой, баррикадируя путь. — А если бы не обошлось? Если бы в тебя пальнули из подворотни, пока ты там гарцевал? Или у твоего «зверя» ось лопнула? Кто бы тебя, умника, по частям собирал? Я?

Скомканная салфетка полетела на стол.

— Или Ваня должен был бежать за тобой до самого Зимнего, высунув язык, как гончая? Ты понимаешь, что натворил? Мы тут выстраиваем оборону, проверяем каждого мужика с топором, а ты садишься в эту жестянку и уносишься, как мальчишка, укравший яблоки!

Переведя дыхание, граф сбавил тон, но в голосе зазвенела строгость:

— Ты теперь мишень, друг мой. Жирная, дорогая, сияющая мишень. После такого фурора на тебя откроют охоту все — от наполеоновских шпионов до лиговской рвани. Твоя безопасность — государево дела, а не чья-то прихоть или блажь! Сперанский мне голову открутит, если с тебя хоть волос упадет. А я своей головой дорожу, она мне еще пригодится.

Крыть было нечем. С точки зрения безопасности и здравого смысла мой вояж выглядел идиотизмом. Однако стратегия диктовала свои условия.

— Федор, — тихо произнес я, выдерживая его тяжелый взгляд. — Риск был. Но риск расчетный, как допуск в механизме.

— Расчетный⁈ — фыркнул он, дернув усом. — Катать Великую княжну с ветерком — это, по-твоему, государственная необходимость?

— Показать Императору будущее — необходимость. Не сядь я за руль, не промчись мы через весь город — Александр так и считал бы нас кустарями с забавными игрушками. Теперь он видел мощь, видел скорость. Понял, что мы можем сделать. Он сам попросил о встрече, Федор. Сам!

Подойдя к Ивану, я положил руку ему на плечо. Мышцы под пальцами напоминали гранитную плиту.

— И ты, Ваня, оставь траур. Твоей вины нет. Эту машину не догнал бы и лучший скакун, не то что человек. Ты сделал все возможное. В следующий раз — обещаю — без тебя ни шагу.

Иван поднял глаза, в которых светилась благодарность и неуклюже махнул головой.

Аргументы достигли цели: Толстой заметно сдулся. Гнев уступал место ворчливой, грубоватой заботе старого служаки, понимавшего, что игра стоила свеч, но гордость мешала признать это вслух.

— Будущее… — пробурчал он, плюхаясь на стул и наливая чай. — Будущее твое дымом воняет и грохочет, как телега с пустыми бочками. Ладно, леший с тобой. Живой — и слава Богу. Но впредь я тебя к этой адской машине без охраны не пущу.

Сделав глоток, он поморщился, будто от зубной боли, и мгновенно преобразился. Передо мной снова сидел командир перед боем — собранный, жесткий, деловой.

— Ладно. Дело есть. И дело, доложу я тебе, погорячее твоего котла.

Чашка со стуком вернулась на блюдце. Я весь обратился в слух.

— Обозы с оборудованием для Лавры ушли на рассвете. Илья со Степаном уже на месте, принимают груз. Я отправил с ними десяток лучших парней, чтобы по дороге ни один винт не пропал. А то мало ли. Кто-то же должен следить за этим…

Я внутренне подобрался, словно пружина перед спуском.

— А мы?

— Выезжаем через час, — Толстой извлек массивный «брегет», щелкнул крышкой. — Времени в обрез, Григорий.

Еще бы. До Рождества два дня. Двое суток, чтобы собрать твою «Небесную реку», юстировать зеркала, проложить трубки и заставить эту систему сиять.

Взгляд его стал мрачным.

— Митрополит нервничает. Гонцы скачут каждый час. Казначей, говорят, эфирные капли флаконами глушит и молебны заказывает, лишь бы мы не опозорились. Не успеешь к службе, свет не зажжется или, упаси Господь, лампа чадить начнет — проклянут. И никакой Сперанский не спасет от анафемы и немилости.

— Зажжется, — перебил я, опираясь на трость с саламандрой. — Обязательно зажжется. И никакой копоти.

Кофе был допит залпом, вкуса я даже не почувствовал. Впереди маячила финальная гонка года — самая сложная, ставкой была моя репутация. Я обязан сотворить чудо строго по расписанию, и права на ошибку нет.

— Собирайся, Иван, — скомандовал я. — Едем в Лавру. Будем монтировать небеса. И Федор Иванович прав — лимит риска исчерпан. Теперь только работа.

Распахнутые настежь двери Троицкого собора жадно втягивали морозный воздух. Внутри царил организованный хаос аврала, а не благоговейный трепет. Дух ладана и воска капитулировал перед едкой смесью канифоли и сырой штукатурки. Храм временно утратил сакральность, превратившись в огромный заводской цех, где среди лесов, напоминающих ребра левиафана, монтировалась инженерная магия.

Не задерживаясь в нефе, я направил стопы вниз, в каменное чрево подвала. В сводчатом мешке, в котором монахи прежде хранили бочки с вином, теперь пульсировало механическое сердце — насосная станция.

— Нагнетай! — команда предназначалась молодому послушнику, с опаской косившемуся на подрагивающую стрелку манометра.

Парень, закатав рукава подрясника, налег на длинный рычаг, словно галерный раб на весло. Медные артерии, опоясывающие стены, отозвались шумом, принимая в себя густое масло. Стрелка прибора дернулась и поползла к красной зоне.

— Стоп! — приложив ухо к холодной магистрали, я вслушался в ток жидкости. — Держать давление!

Луч масляного фонаря скользил по трубам, выискивая малейший намек на предательский блеск. Каждый поворот, пропаянный серебром, подвергся придирчивой инспекции. Металл оставался девственно сухим — никакой «потливости», никаких масляных слез.

— Годится, — я отер руки ветошью, удовлетворенно кивнув. — Герметичность есть. Расширительный бак?

Кулибин, колдовавший у обратного клапана, отозвался ворчанием:

— В норме, Григорий. Сальники держат.

Поворот главного вентиля запустил цепную реакцию. Где-то наверху, в толще каменных колонн, куда мы с ювелирной точностью врезали гидравлику, ожили цилиндры. Поршни, щедро умащенные графитом, бесшумно пошли вверх, натягивая стальные жилы