Кодекс Практика: Страница 2 - Артем Сластин

Никакого ресторана не будет, потому что он будет ходить сюда как к себе домой и устраивать беспорядки. Кто захочет есть в заведении, когда его регулярно громят? Кто захочет проблем с учениками секты?

Самое паршивое, что я понимал, что он был прав. Никто. Ресторанный бизнес любит тишину и покой, люди приходят отдохнуть в такие заведения, вкусно поесть и не хотят влезать в чужие разборки. И одно это ставило крест на нашей идее.

— Одного меня он не тронет, — тем временем продолжил говорить торговец. — Я выше него по уровню развития, давно торгую рыбой, и знаком со многими влиятельными людьми, которым плевать даже на его статус. А вот ты тут никто и никто не захочет за тебя вступаться. Сумо это понимает. Сам же видишь, что даже сейчас, он со своими прихлебателями сломал только твою тележку, да немного побушевал в дровнице, ничего серьёзного. Его зацепил именно ты. Поэтому я попрошу тебя уйти. Мне не нужны проблемы.

Я слушал его и не мог поверить. Вот, снова… В который уже раз.

Предательство. Вот, что ранило меня сильнее всего. Не разбитая тележка и не слова Сумо, на него вообще было плевать, он мой враг и был им с первого дня в этом мире, и я не строил иллюзий, что когда-либо смогу с ним подружиться. А вот Шэн и Фэн… Предательство мальчишки попало по самому больному месту, и Фэн буквально добил меня сейчас своими словами.

Вот оно, наказание за доверчивость. А ведь со мной это уже не в первый раз.

Это ведь началось давно… Первый раз, наверное, в детдоме. Хотя нет, когда меня бросили родители, но я тогда был младенцем и этого не помнил. А вот то что врезалось в память, произошло как раз в более сознательном возрасте. Именно в детдоме и произошла со мной одна история, положившая начало целой серии предательств, из-за чего я и испытывал теперь все эти чувства.

Мне тогда лет восемь было, не больше. Появился в нашей группе новый мальчик, тихий, забитый, вечно голодный, который всё время молчал, прятал глаза и съеживался, когда на него пытался кто-то посмотреть или познакомиться. Видимо от него только отказались родители, или они вовсе погибли, он не рассказывал, а я и не вдавался в подробности, и он ещё не понимал, что происходит.

Идеальная мишень для унижений, и естественно, его сразу начали гнобить старшаки: отбирали еду, заставляли полы мыть вместо себя, издевались, да поколачивали. А я, на свою беду пожалел его. Делился с ним ужином, защищал, как мог, хотя сам был не сказать, что великим бойцом, но по крайней мере я всегда давал сдачу, отчего меня не трогали как неудобную мишень. Кому охота ходить с фингалом или покусанным за то, что забрал несчастную конфету.

И он же отплатил чёрной неблагодарностью чуть позже, когда старшаки прижали его как, следует, сдав меня. Рассказал про мой тайник, в котором я прятал вкусняшки и, между прочим, поровну делился с ним, считая своим другом. Меня тогда отлупили всей толпой, за то, что я не поделился, хоть я и сопротивлялся, кусаясь как дикий зверь. Сам же виновник произошедшего в итоге стал прихлебателем у старших и делал всё, что они прикажут. Он уже не прятал глаза, глядя на меня, а смотрел с превосходством, с лёгкой насмешкой, прислуживая тем, кто ещё вчера его унижал. Я ещё удивлялся тогда — как же так? Я же ему помогал, я же искренне хотел, чтобы ему стало лучше. А он…

Потом, конечно, я отомстил всем, вылавливая поодиночке, в том числе досталось и предателю, я сам ещё не раз был бит, но от меня отстали, и я вернул статус-кво, снова став одиночкой и больше никому не доверяя, до момента, пока не наступило совершеннолетие и нас не выпнули в большой мир.

Впрочем, потом я снова сделал попытку довериться людям, но каждый раз меня предавали, словно сам мир отторгал меня. Таких случаев было много, каждый оставлял рану в моей душе, и каждый раз я говорил себе: в следующий раз буду умнее. Но затем, когда видел человека, которому, казалось, нужна помощь, в ком чувствовал родственную душу, я снова оттаивал. Снова верил, наступая на одни и те же грабли. Идиотская черта характера.

Я в итоге и закрылся как в раковине, сведя контакты с другими людьми к минимуму, выбрал профессию программиста, в которой лучшим другом был компьютер, общаясь только с парой человек и то, не допуская их слишком близко к себе, законно подозревая во всех врагов, и даже с Денисом общение ограничивалось совместными попойками в баре, и он не знал, где я живу. Впрочем, кроме отдела кадров, которым это было положено знать по должности, никто не знал.

Потому и Фэну про рыбу ничего не рассказывал. А вот подиж ты, несмотря на всю осторожность, в новом мире, я снова вляпался, думая, что уж тут то всё по-другому. Я думал, что раз здесь же нет офисных интриг, нет кредитов и ипотек, то и люди проще, и честнее, что выживание строится на взаимопомощи, а не на подсиживании

Увидел мальчишку: худого, голодного, запуганного, такого же, каким когда-то был сам. Увидел в его глазах тот же страх и ту же надежду, которые когда-то жили во мне, и подумал: «А вдруг в этот раз всё будет иначе? Вдруг я могу помочь, могу спасти, могу сделать так, чтобы этот пацан не повторил мой путь?».

Глупец.

Шен сделал ровно то, что должен был сделать. Он был беспризорником, наученным выживать любой ценой. Для него предательство даже не порок, а инструмент, позволяющий зубами выгрызть местечко получше. Несмотря на его слова, скорее всего бывшие притворством, я для него не был братом, не был другом, а просто временным кормильцем, пока не появится вариант получше. Даже в детдоме были такие, которых усыновляли, и они, оценив обстановку и решив, что пусть и хорошая, но бедная семья им не подходит, сбегали обратно либо заставляли всеми силами от себя отказываться. И когда Сумо, его старый хозяин, вернулся в новой, красивой форме, с силой и властью, выставляемой напоказ, Шен сделал выбор. Самый простой, самый очевидный для того, кто с детства знает только одно правило: ты либо с сильным, либо тебя сожрут.

А теперь к нему добавился и торговец рыбой. Я-то губу раскатал, что он по-особенному ко мне относится, ведь дал свитки по культивации, позволил бесплатно жить,